Распознавания - Уильям Томас Гэддис

человечества, которое пребывало в узах греха из-за непослушания Адамова, так в нашем искусстве то, что неправедно осквернено одной вещью, противоположностью ее очищается и освобождается от пятна.{144}

Раймонд Луллий «Codicillus»{145}

В тот день Фуллер сидел на скамейке, спиной к Центральному парку в декабре. Мимо спешили женщины в громоздких мехах, с золотыми и драгоценными украшениями, которых он провожал взглядом без зависти. Лишь улыбнись, или зевни, или неприкрыто приподними верхнюю губу — и он показал бы больше золота, чем они могли надеть даже в самых оскорбительных претензиях на вкус: камни фунт весом, кольца такие тяжелые, что напоминали орудия. Холодный ветер то и дело предлагал его шляпе — соломенной, с узкими полями, с повелительно высокой тульей — влиться в пушистую суету перед ним. Шляпа и слышать не желала. Была тверда на его голове, как его правая рука — на зонтике, или левая — на поводке черного пуделя.

Лицо хранило покой, пока не натянулся тот поводок — и тогда натянулись и морщины на лбу и у губ Фуллера. Когда они гуляли, поводок был между ними прямым, будто отделяющий их друг от друга прут, а не узы. Их черные лица смотрели друг на друга с недоверием, но усталым недоверием, что уже угасло до смирившегося презрения. Хотя когда Фуллер смотрел на собаку теперь, в его отвращении сквозила радость. Было холодно; и, пусть холодно было и Фуллеру, собака дрожала. Его тоже тянуло трястись, но он отказывался дарить пуделю это удовлетворение. Сидел в немалом напряжении, сдерживаясь, но глядя прямо на него, а тот не мог прекратить дрожь. Но отвращение на лице Фуллера было очевидно. Он хотел навестить дорогого друга, чья контора находилась в каких-то шести кварталах, и теперь сидел в размышлениях, успеет ли обернуться к мистеру Брауну раньше коктейльного часа. Мистер Браун ушел к врачу. Иногда по возвращении он опаздывал. Фуллер знал, что если бы опоздал он сам, то его бы наказали. С другой стороны, знал он, и что мистер Браун узнает о визите, рано или нет. Вот почему теперь Фуллер смотрел на пуделя с тревогой: он не сомневался, что пес и его хозяин мысленно общаются, и если Фуллер пойдет к другу, то пудель о нем донесет.

Потом он улыбнулся. Сегодня все должно быть по-другому — и он попытался увернуться от привычки бояться. Билет у него, завтра он уедет. Мистер Браун будет кричать, пудель будет лаять, но он уже будет далеко. Этот билет, который он носил глубоко за пазухой, был самым дорогим, что он когда-либо покупал. Его пункт назначения обязан быть куда ближе к дому, чем любые другие.

Он опустил глаза и увидел, что пудель наблюдает за ним взглядом, как будто проникающим в разум и роющимся в памяти. Не узнает ли он о билете? Фуллер встал, грубо притянув собаку к ногам, когда та бросилась за вспорхнувшей рядом птицей. С вызовом направился к Первой авеню, свидетель — в натянутых четырех футах за ним.

Мы бы решили, что Фуллер провел детство лишь в беспомощном эмпиризме, ведь так было со всеми нами. Но для него оно уже стало таким же нереальным, как для любого, видевшего его лицо, где время давно свернуло свои эксперименты. То детство было, как книга — прочитанная, потерянная, забытая, чтобы вспомниться, когда видишь другую копию, дешевое издание на вокзальной новостной стойке, купленное, пролистанное и наверняка оставленное в поезде после объявления станции. Медленный поезд фуллеровской жизни совершил один резкий рывок, когда его нашел Ректалл Браун во время своего круиза по Карибам, выкупил его у него же тем, что Фуллер ценил превыше жизни, поскольку не имел, — золотыми зубами и неисполненным обещанием волшебства: так он прибыл на вроде бы последнюю остановку: мистер Браун, собака мистера Брауна и квартира мистера Брауна. То обещание волшебства, столь притягательное в юности, так и не сбывалось, хоть Фуллер не сомневался, что мистер Браун, если 6 захотел, мог бы сделать его кожу белой — возможность, которая с возрастом мнилась уже скорее угрозой, нежели спасением, и вслух никогда не упоминалась.

Собака ненавидела его пение. Сегодня во вполне понятном беспечном расположении духа (билет) он запел:

— Малышка, уходи из моей холостяцкой квартиры.

Малышка, малышка прошу уходи из моей холостяцкой

квартиры,

Ты знаешь смелость и доброту,

Береги свою чис-то-ту:

Малышка, уходи из моей холостяцкой квартиры,

пока они шли к Третьей авеню и надземке, которую собака тоже ненавидела. Фуллер же знал об этом и всегда дожидался на углу, пока не покажется поезд, притворяясь перед ней, будто заглядывается я витрину сигарной лавки.

— Здорово май, как житуха? приветствовал Фуллер своего друга после приятной прогулки (над ними пронеслись с ревом целых два поезда с разных сторон).

Коротышка-гробовщик пожал ему руку. — Были тут большие, прям… То есть были сегодня большие похороны. Да у меня тут больше, вон, видал, сколько, до самого конца, сплошь цветы, у меня больше цветов, чем ты сможешь унести, Фуллер. Он показал на высокую проволочную композицию из лилий, слегка потемневших по краям. Фуллер стоял с нервным видом.

— Не могу я их забрать, ман.

— Но почему? То есть почему нет?

— Да мистер Браун, ман, говорит мне: Фуллер, не таскай свои проклятые трупные букеты в этот дом.

— Но у себя в комнате, то есть ты даже у себя в комнате их хранить не можешь?

— Нет ман, и он как-нибудь прознает, даже если попытаюсь. Как птички — я уверен, он знает даже про птичек. Кто-то обо мне доносит, я знаю, добавил Фуллер, поглядывая на пуделя.

— Какие птички?

— В другой раз расскажу, без слежки. Но перчатки? Ты же приберег для меня новый выбор перчаток?

— Да, то есть у меня тут восемь пар. Восемь, то есть шестнадцать. Шестнадцать перчаток, восемь носильщиков гроба то есть. Он принес перчатки, и Фуллер их внимательно осмотрел.

— Вот это первый сорт, сказал он, отобрав одну пару. — Очень чистые и безупречные. Наверное, не нес гроб, а просто в сторонке шел для респектабельности.

— Но он не против перчаток? То есть мистер Браун, он не против, что ты носишь перчатки, державшие, ну… ну то есть в этом ничего плохого нет, но бывают странные люди, то есть подавать в них на стол?

— Он думает, я их покупаю, — сказал Фуллер. — Так я и накопил на поездку ман. Вот откуда у