Распознавания - Уильям Томас Гэддис

очевидное замечание об общем сходстве головы бородавочника, висящей высоко на стене, и портрета хозяина — на противоположной. Но хоть Ректалл Браун и встревал в перепалки из-за портрета (когда выпивал), снимать все же не снимал. Наоборот, замирал и смотрел на него с теплым благоговением. И они смотрели, через его плечо, но никто не видел юности, что он там почитал. А видели они несформировавшееся изображение отвернутого от них лица, с оттопыренными, но прямыми ушами, — и только руками, слишком похожими на прообраз. Были и другие картины, особенно Патинир по другую сторону двери, в чьем соседстве портрет казался в лучшем случае чем-то незваным; но было в нем что-то абсурдное, хотя и не сразу поймешь, что. Его писали по фотографии (слишком занятой натурщик не мог просидеть дольше мгновения ока камеры), на которой руки, найденные на первом плане неразборчивым объективом, удивительным об разом увеличились. Портретист, получивший указание скопировать фотографию преданно и без достаточного таланта — или оплаты, — чтобы выдумывать что-то свое, с внимательным тщанием скопировал руки как были. И от того, как сотни раз Ректалл Браун останавливался перед ним годами проходил мимо, часто взяв одну руку другой, они начали походить на те, что на портрете, налились, стали большими и тяжелыми, такими очевидно вялыми, что однажды их сравнили, а другие голоса в других комнатах — повторили, с хватательным выменем. А кольцо с бриллиантом? Было; хотя никто, кроме самого Ректалла, и не знал, что его двойной блик добавили уже много позже того, как высохла краска портрета.

Год за годом картина и бородавочник висели, избегая взглядов друг друга в волнах пагубной жары, всегда заполнявшей эту комнату.

— Чтоб ее! вырвалось у вдруг развернувшегося Валентайна. — Эту псину, лежит там, лижет свои… себя, не можешь пресечь эту мерзость на публике? Он стоял, нетерпеливо глядя на черный силуэт на розах, словно ожидая резкого оправдания ее хозяина, и, когда его не последовало, на миг поднял глаза к туче дыма, бесформенно висящей над креслом, и темным аморфным озерам за толстыми линзами: Ректалл Браун просто смотрел на него, и тогда Валентайн сдвинул ноги в узких черных туфлях и сел. Через секунду уже снова наклонился, разглядывая репродукцию в «Коллекторе Куотерли», сложив руки под подбородком, и казалось, словно он целует золотую печатку на мизинце.

— Который час? вдруг спросил Браун.

— Пошел пятый, пробормотал Бэзил Валентайн, потом поднял взгляд и повторил резче, — пошел пятый. Наверное, где-нибудь напился.

— Он этим делом не занимается, напиваться и влезать в неприятности, я ведь тебе уже говорил, он…

— Да, говорить ты говорил, ты говорил, что за… повезло же тебе! За большинством художников таскается здоровый шмат мужика, они никогда не знают, что с ним делать, он напивается, влезает в неприятности с законом, женщинами, деньгами… да. Повезло же тебе! иметь протеже без животного «я».

Ректалл Браун начал было говорить, но затих. Его руки обнялись на коротких толстых коленях, выше всего поблескивали бриллианты, он наблюдал, как Валентайн обводит контур на картине кончиком мизинца, потом тянется оттолкнуть пепельницу, чья тлеющая сигара испускала размеренное течение дыма над ладонью и вдоль по руке: Валентайн брюзгливо подул на дым и спросил: — Сколько ему лет?

— Около тридцати трех. А выглядит на мой возраст.

— Он никогда не ходит на показы, да? Когда выставляют эти картины.

Надо полагать, иначе бы я его знал.

— Не знаю почему. Браун хохотнул, с усилием наклонившись, чтобы взять сигару и бросить ее в камин. — Можно подумать, повеселился бы, глядя, как эти напыщенные старые девы воздыхают над его картинами, эти критики…

— Да… Их глаза на миг встретились, и Бэзил Валентайн улыбнулся. — Душераздирающее зрелище, верно. Все такие страшно серьезные.

Но, разумеется, благодаря этому все и получается. Авторитеты смертельно серьезны, им и в голову не приходит усомниться, а только не терпится наперебой находить подтверждения. Эксперты…

— Ты сказал, что пришел по делу. Какому? бросил Браун, не слушая. Снял очки и опустил пронзительные глаза на Бэзила Валентайна, который, словно зная, что так Браун почти незряч, заглянул в них с проницательностью, как будто заморозившей синеву его собственных глаз.

— Я бы предпочел дождаться его прихода, спокойно произнес он. — Строго говоря, это не просто дело, продолжил он, пока Браун потирал глаза и надевал очки обратно. — Это скорее испытание — произведение, что действительно испытает его гений.

Браун посмотрел из-за толстых линз. — Чертовски верно, он почти что гений.

— Им-то часто и становится талант, если томить его подольше. По крайней мере сейчас то, что мы зовем гением, по большей части просто извращенный талант.

— Слушай, на меня умные слова не переводи. Ты пришел по делу? или просто хотел встретить…

— Разумеется, перебил Валентайн твердым голосом, — мне не терпится встретиться с любым, кто способен на такую работу. Ни мгновения колебаний, что всегда встречаются в… такой работе. Умение переходить от скрупулезных, тщательных мазков Баутса к дерзости ван дер Гуса. Невероятно! это… он показал на раскрытую репродукцию, — легкая неуверенность потрясающей страсти, стремление чуть выше того, чего он мог бы достичь, бедолага.

— Кто?

— Ван дер Гус. Он умер в безумии, знаешь ли. Поселился в монастыре, работал и пил. Верил, что навечно проклят, под конец уже рассказывал об этом всем, кто подвернется под руку. Как изощренно он писал цветы. И такие великолепные руки, добавил Бэзил Валентайн, глядя на свои.

Ректалл Браун достал сигару, открыл позолоченный карманный ножик. — Мне промашки не нужны, сказал он, срезая кончик сигары. — Он уже сделал три этого самого, этого ван Гога…

— Ван Гога!..

— Ты же сам сказал…

Боже правый, Браун! Валентайн вскочил, с золотым портсигаром. Мой дорогой друг, он может писать ван Гога не лучше, чем летать. Валентайн рассмеялся, вышел на середину комнаты, глядя на свои узкие черные туфли на ковре. Но стоит появиться очередному ван дер Гусу, как они мчатся сравнить с последней картиной его же кисти. Никогда не разочаровываю «ся. Знаешь, добавил он, резко развернувшись перед черным силуэтом собаки, — его работа так хороша, что ее чуть ли не принимают за подделку.

— Что ты имеешь в виду?

— Авторитеты похуже, разумеется. Те, кто смотрит на живопись глазами двадцатого века. Стили меняются, размышлял он вслух, глядя на дорогой гобелен из шерсти на стене за барной стойкой, когда-то сплетенный утеплять и украшать мрачные каменные интерьеры какого-то северного замка, здесь — скрывающий деревянную обшивку с обогревом. Фигуры на гобелене занимались то ли охотой, то ли лесным пикником, в этом освещении было не понять. Впрочем, видно было,