Распознавания - Уильям Томас Гэддис

— Который час? сказал мужчина, глядя на свои часы. — Эти часы точные? Мне пора. Он сдвинул шляпу на лоб.

— Не успеете выпить еще пива? Мой черед угощать…

— Мне пора в контору. Вы мне туда позвоните?

— Да, непременно, с удовольствием…

— Тогда не забудьте. Может, мы с вами сработаемся.

Они пожали руки. Мужчина ушел. Отто кивнул бармену. — Не нальете виски-соду? сказал он и открыл большой манильский конверт, чтобы изучить пару страниц своей пьесы с уважением к деталям. Бармен поставил перед ним виски сауэр. — Но я…

— Шестьдесят центов, сказал бармен. Отто заплатил.

До Макдугал-стрит пришлось добираться двумя многолюдными автобусами и кишащим метро. Отто в приподнятом настроении планировал посидеть у Макса, обсудить тонкости пьесы. Макса не было дома. Отто попытался вклинить рукопись в почтовый ящик, но она мялась. Затем при мысли о том, что она потеряется — или ее украдут (и поставят с большим успехом под чужим именем), — вызвал дворника. Вбив в тупую голову важность этой вещи, он велел ее передать, слегка ослабев от ее утраты.

По пути пешком на запад Отто задержался в итальянской бакалее, чтобы купить сигареты, был проигнорирован, громко постукивал ногой, наконец сунул в карман пачку со стойки и ушел.

Мимо без единого слова прошла Анна. Она беседовала с высоким негром. Отто отвернулся.

Эсме была одна. Она только задержала Чеби в дверях, сказала, что на улице холодно, что ему нужно надеть пальто, миг грела его шею объятьями, а потом обернула ее зеленым шарфом, который нашла на полу за креслом. Когда появился Отто, Чеби уже не было.

Несколько минут Отто и Эсме сидели молча — от Эсме спокойная тишина ничего не требовала, для него же была чревата опасностью, минуты громоздились друг на друга, как шаткий карточный домик в ожидании разрушения. Она прошла по комнате, напевая хрупкую песню, чьи слова не нашли, чем скрепиться, кроме свободной продажи ее голоса, распались и растерялись. Она улыбнулась ему, но застенчиво, подняв взгляд и увидев, что он смотрит на нее. Собирая бумаги, или вешая юбку, или просто следуя за обрывками своей песни по комнате, Эсме словно показывала, как просто жить счастливо, быть красивой, не сомневаться.

Отто сгорал от нетерпения. Наконец он сказал: — Возможно, мне придется уехать в Южную Америку.

— Правда Отто? сказала она, очарованная.

— Боливия и север Перу.

— Было бы очень хорошо, сказала она. — Какое глупое место, Отто. — Не вижу в этом ничего глупого.

— Нужно делать то, что хочешь ты.

— Не так глупо, как торчать в Нью-Йорке. Общаться с такими, как Чеби. И недоумками вроде Ансельма. И Стэнли.

— Они прекрасные люди, сказала Эсме.

— Чеби? Прекрасный?

— Да, Отто, сказала она ласково.

— Он же… в нем есть что-то просто-таки низменное, просто-таки отвратительное…

— Он очень несчастен.

— Это его чертово дело.

— Пожалуйста, не ругайся на меня, Отто.

— Я не ругаюсь на тебя, Эсме. Прости, я не хотел…

— Его ранили на войне, вот откуда у него плохая привычка.

— Какая плохая привычка?

— Наркотики, сказала она трезво и просто, глядя на пол туда, где кончался ковер.

— Он наркоман? Надо было догадаться.

— Он не виноват. Ему давали морфин на войне после ранения, так он об этом и узнал.

— Ну, порядочно людей вернулось с войны, не став торчками.

— Но не Чеби, сказала она. Подняла глаза, чтобы смотреть, как Отто нашел на тыльной стороне ладони муравья, раздавил и скатал большим пальцем в комок безжизненного мусора. Потом спросил: — Это тоже твое стихотворение?

— Да, ответила она, видя, как он достал его из шкафа.

— Ты их издаешь?

— Иногда. Если хочется.

Он прочитал.

РЕБЕНКУ, УВИДЕННОМУ В ЛЕТНЕЙ РИЗЕ

Девочка, тебе не в бремя

Будет лишь надеть трусы,

Скрой пещеру, где сам

Время Заведет свои часы

— Откуда ты вдруг взяла «трусы»? спросил Отто с насмешкой в голосе, в шоке (а он был» шоке, и избегать его умел только подобным притворством).

— Взяла.

— Но ты не думаешь, что это как-то… вульгарно? В смысле, почему трусы.

— Рифмуется с «часы», объяснила Эсме. — Это же стихи. Потом заговорщицким голосом ребенка: — Я написала стих для Ректалла Брауна. О нем и обо мне. Хочешь почитать?

Отто, готовый снова надуться, взял у нее стих. — Что значит «Миазм»?

— Это название.

— Да, это я вижу. Но что это значит?

— Почему это должно что-то значить? Это название.

Он прочитал от начала до конца, уставился на него, наконец выдавил: — Я и не знал, что ты знаешь такие слова, как «прозорливый».

— Просто слово, сказала Эсме.

— Очень хорошее стихотворение.

— Вовсе не хорошее.

— Боюсь, я его не понял.

— Зачем его понимать?

— Но что это значит?

— Что это значит. Оно просто есть.

Сперва он решил, что она смеется над ним, раз он не нашел смысла; затем — что она приняла его за глупца, раз он вообще его искал. — Довольно гермафродитский стиль, сказал он, защищаясь.

— Гер-ма-фро-дит-ский? Что это?

— Человек с органами обоих полов.

— Как суккуб?

— Как голубой. Даже голубее.

— Голубее голубого?

Уже сейчас были почти сумерки; и длинное кресло, где сидел Отто, высилось на поверхности расписного ковра, а она — вне его, под взором, с каким взирают на одалиску. Одна в кресле она подумала об этом и задрожала. — Что случилось? спросил он, начиная подниматься.

— Не надо, не надо, сказала она быстро, словно в испуге. — Пожалуйста, оставайся там. Пожалуйста.

— Но что случилось?

— Иногда просто бьет озноб, внезапно очень холодно ногам.

— Эсме, о вчерашней ночи…

— О чем ты хотел со мной поговорить, наедине? спросила она, словно в насмешку.

— Ну, о вчерашней ночи, я хотел прояснить…

Она сидела неподвижно, далеко от него, подвернув под себя ногу. Эсме закурила, и дым поднимался между ними. Ему не хотелось прояснять события прошлой ночи: только повторить, в бледности полусвета, но пока свет еще есть, свет, чтобы он видел. Он встал и подошел к ее креслу.

— Пожалуйста, сядь, пожалуйста, где был, сказала она, пряча лицо. — Если мы будем говорить, я должна тебя видеть. Сигарета жгла — защитное тавро между ними. Он повернулся, молча, и огляделся — на сундук, на стол. Там поднял лист бумаги, покрытый ее крупным открытым почерком. Прочитал: «Меня и дитя / Запекли не шутя, / Как подливка была горяча. Но как с пекарем быть, I Нечем нам заплатить: / Дали деру из пирога». — Это тоже твои стихи?

— О нет, Отто. Это колыбельная, которую я раньше знала.

— Зачем ты