Ворота к морю - Джейн Джонсон

разжигаю огонь в камине и несу Габриэля, чтобы он сел рядом с ней. Оливия удивлена тем, как хорошо попугай ведет себя со мной – сидит на руке как ангел, позволяет мне перенести его из клетки на подлокотник дивана и даже взятки в виде арахиса не требует. Я оставляю их вдвоем, поболтать, а сама иду заваривать чай и, обернувшись в дверях, вижу, как попугай прижимается головой к ласковым пальцам Оливии. Он издает звуки, которых я никогда раньше от него не слышала: что-то вроде мурлыканья, если только попугаи умеют мурлыкать. Может быть, он подражает какой-нибудь кошке из нашего сада, а может быть, в доме когда-то был кот.

Когда я возвращаюсь с чашками на подносе – новыми, заменившими прежние, с цветочным узором, – с приземистым коричневым чайником, от которого поднимается ароматный пар, маленьким молочником и сахарницей, которые я нашла в Пензансе, и пачкой шоколадного печенья, Оливия поворачивается ко мне и улыбается.

– Как мило! Я чувствую себя настоящей королевой.

– После чая я покажу вам ваши новые королевские апартаменты. Думаю, они вам очень понравятся. Надеюсь на это.

Я наливаю Оливии чашку чая, и она осторожно берет ее. Поверхность идет рябью от ее дрожащих рук, но не так заметно, как можно было бы ожидать, и ей удается поставить чашку с блюдцем на маленький столик, не пролив ни капли. Затем Оливия откидывается на спинку дивана и разглядывает комнату – отполированные поверхности, чистый ковер, свежие цветы, сияющие в свете зимнего солнца, свои картины на стенах. Ее взгляд останавливается на «Воротах к морю», которые теперь занимают почетное место – это Реда помог мне их повесить.

– Такая прекрасная картина, – говорю я. – Кузина Оливия, вы замечательная художница.

– Была когда-то, – говорит она с ностальгической грустью. – Давным-давно.

Оливия поднимается на ноги и с помощью трости подходит к картине, чтобы ее рассмотреть. Я нервно шагаю следом, на случай если она споткнется. Она протягивает руку и проводит свободной рукой по холсту.

– Кто вырезал эти узоры на другой стороне ворот? – тихо спрашиваю я. – И те, что в подвале?

Ее взгляд становится непроницаемым, и она возвращается на диван, к чаю и печенью. Я протягиваю ей влажную салфетку.

– Я не плачу, как видишь! – говорит она резко.

– Это для рук. Вы же трогали Габриэля.

Меня хорошо вышколили в социальной службе.

– Габриэль – чистое и невинное создание, правда, дорогой?

Я фыркаю над такой откровенной неправдой и пытаюсь зайти с другой стороны.

– Его настоящее имя Джибриль?

Рука Оливии с печеньем замирает на полпути ко рту.

– Почему ты задаешь мне столько вопросов? – отрезает она, внезапно разгневавшись.

Значит, сейчас не время начинать разговор о скелете. Я чувствую себя пристыженной, приношу извинения, и мы сидим и пьем чай в неловком молчании, прерываемом только веселым свистом Габриэля.

Когда Оливия допивает свой чай, ее энергия словно иссякает. Через какое-то время веки у нее опускаются, и вскоре она засыпает и начинает похрапывать с полуоткрытым ртом, как ребенок. Я убираю прядь волос с ее щеки и укладываю вокруг подушки, чтобы она могла устроиться поудобнее, а затем протягиваю руку Габриэлю. Тот прыгает на нее, как самая дрессированная птица в мире.

Вернувшись в клетку, попугай ловко щелкает орехи, которые я выдала ему в награду, и, похоже, ничуть не возражает против того, что я закрываю дверцу и снова оставляю его в неволе. Я убираю чайные принадлежности, мою их на кухне и начинаю сортировать купленные продукты, решая, что приготовить на ужин.

Когда я возвращаюсь в гостиную, Оливия стоит у окна, опираясь костлявыми старческими руками на подоконник, и смотрит сквозь заросли в саду на море. Когда она оборачивается на звук моих шагов, лицо у нее мокрое от слез.

– Я уверена, вы иногда думали, что уже не вернетесь сюда, – говорю я тихо.

Она вздрагивает, затем распрямляет плечи и пронзает меня взглядом.

– Чепуха. Я всегда знала, что вернусь домой.

Мы смотрим друг на друга. Я чувствую, как все эти неотвеченные вопросы висят в воздухе между нами, но понимаю, что задавать их пока нельзя.

– Взгляните теперь на свою комнату, – говорю я ей. – Посмотрите, как Мо и Реда постарались, чтобы вам было комфортно. Надеюсь, вам понравится.

– Надеюсь.

Я медленно веду ее по коридору к новой спальне. Комната теплая, уютная. Я зажгла свечу в фонаре «летучая мышь», чтобы дополнить встроенное освещение, которое сейчас приглушено с помощью регулятора яркости, а рядом поставила небольшую чашу с благовониями, полную сложных ароматов: роза, мускус, духи, специи – это подарок от Реды. Он маскирует запах глянцевой краски – мы только вчера закончили красить деревянные части.

Я показываю Оливии ванную комнату с душевой кабиной, высоким унитазом и поручнями, объясняю, как работают краны и аварийный шнур. Строгие современные линии белой комнаты оттеняет известковый туф песчаного цвета, а над раковиной с туалетным столиком висит огромное зеркало в раме из металла и верблюжьей кости, которое Реда привез из дома. «Думаю, ей понравится, – сказал он. – С ним вид будет не такой… утилитарный». И с довольной улыбкой признался, что ему пришлось заглянуть во французско-английский словарь, чтобы найти это слово.

Я даже дар речи потеряла от такой щедрости. И Реда был прав: Оливии действительно понравилось.

– Как красиво. Столько воспоминаний навевает… – Голос у нее понижается почти до шепота. – Я помню, как ходила по базарам и видела такие же прекрасные вещи, все ручной работы. Знаешь, можно было посмотреть то, что выставлено на продажу, а потом зайти с другой стороны прилавка и увидеть людей, которые сидят на корточках прямо на земле, выбивают узоры на латуни и серебре маленькими молоточками, вырезают крошечные фигурки из черного дерева и верблюжьей кости, а потом собирают все это вместе, как пазл. Я готова была хоть целый день на них смотреть: такие они были искусные мастера, так упорно стремились к совершенству! Мне очень понравилось, как они работали, – только представь, сколько часов у них ушло на то, чтобы своими умелыми руками сотворить такое.

Она ласково поглаживает инкрустации на резной раме, и взгляд у нее отрешенный и далекий, словно она вся ушла в воспоминания. Наконец Оливия слегка покачивает головой и корчит рожу собственному отражению.

– На минуту, – говорит она, – я почувствовала себя снова молодой, но посмотри, какова я на самом деле – дряхлая развалина.

Я улыбаюсь.

– Кузина Оливия, по-моему, вы выглядите просто великолепно.

Но я вижу, что это ее не убеждает.

В главной спальне больничная кровать укрыта прекрасным старинным пледом с узором «пейсли», принесенным с верхнего этажа. Благовония заглушают легкий запах плесени, хоть я проветрила его перед камином, – а может, это просто аромат древности. Оливия проводит рукой по пледу: