Мария - Мария Панфиловна Сосновских

с колодца два ведра воды, напоил её. Ходил смело и уверенно, ничуть не стесняясь, как будто у себя дома. Я же чувствовала себя очень неуверенно и безуспешно пыталась вжаться в стул, на котором сидела.

Ночью я почти не спала и, как только наступило утро, выскочила из квартиры в общий коридор, где нос к носу столкнулась с лысеющим мужчиной с зачёсанными височками, в брюках на помочах и с заметным брюшком. Вид у мужчины был важный и надменный. Он, не удостоив меня взглядом, прошествовал мимо.

– У вас тут Кирилл Петрович Троекуров[170] живёт! – с хохотом рассказала я о своей встрече Любе.

– Кто? – спросила Люба, подняв на меня удивлённые глаза.

– Троекуров, говорю!

– А кто он?

– Старинный русский барин. Этот, с зализанными височками, пузатый!

Но Люба не знала, кто такой Троекуров:

– Ой, Маня! Да что ты? Как можно! Это же наш начальник! – она приоткрыла дверь в коридор, прислушиваясь. – И вовсе он никакой не Троекуров, а Самков.

Не успели мы переговорить, как в дверь постучали. «Да!» – ответила Люба. Вошла полная дама, без шеи и без талии, с короткими ногами, похожими на ступы, и с большим притязанием на молодость и моду. Накрашенная, с одутловатым бледным лицом. В ушах болтались массивные серьги, а на холёных пальцах блестели несколько колец. Дама, смерив меня презрительным взглядом, прошла в комнату и стала играть с Валей. В новеньком красивом халатике она улеглась на пол. Валя приносила ей игрушки, ползала рядом, садилась даме на грудь и живот. Побаловавшись, дама встала, поправила атласный голубой лифчик на своей необъятной груди, одёрнула халатик и села на стул, подогнув ноги-ступы в шёлковых чулках и в изящных комнатных тапочках.

Насмотревшись на неадекватную, по моему мнению, даму, я схватила ведро помоев и выскочила во двор. Возвращаясь, я услышала, как дама говорит Любе: «Я думала, она глухонемая. Ну, оно и видно, что с хутора. Развитие отсталое. Валя, наверно, смышлёнее её уже сейчас». Я тут же люто возненавидела эту женщину. Она, как будто спохватившись, вдруг встала и обратилась к Любе: «Как пойдешь гулять с детками, позови меня. Я буду у себя в комнате».

– Это чё за гадина была? – притворно-слащавый тон дамы меня взбесил.

– Тише! Тише! Ради бога! Это соседка, Клавой звать. Услышит, молчи! Поди, ещё не ушла. Это жена нашего инженера. Бездетные они. Довольно назойливая особа. Я и сама другой раз ей не рада, а Михаил Власович её терпеть не может. Вечно привязывается к Вале, целует. К чему бы это? Муж-то у ней вечно в командировках, а ей, видно, просто заняться нечем. А ты виду не подавай! Ты, я вижу, очень грубой растёшь. Нехорошо это. И смотри у меня, словечки такие из головы выбрось, а то Валя услышит, сразу переймёт.

На следующий день, гуляя во дворе, я встретила бойкую рыжую девчонку своих лет. Несколько минут мы внимательно разглядывали друг друга. Незнакомка была веснушчатая, с бронзово-рыжими косичками, долговязая, с длинными стройными ногами. Такая же худощавая и угловатая, как я. На ней было короткое светлое ситцевое платьице городского покроя. Она приветливо улыбнулась и спросила: «Ты, наверно, Любина сестра, Маня, я видела у неё твое фото. Да вы и похожи с ней. А меня зовут Нюра. Елохины мы. Живём в третьей квартире. Приходи к нам в гости». Знакомство состоялось. Жизнь мне уже не казалась такой унылой и гнусной.

Родители у Нюрки были уже пожилые, как и мои. Отец работал в лесоустройстве дворником и сторожем. Мать почему-то все называли Ивановной. Если в доме кому-то из «высшего общества» нужно было мыть полы или стирать бельё, звали Ивановну. Я так и не узнала за всё время, как её имя. Ивановна была очень услужливой женщиной. В богатые квартиры инженеров и прочей знати они с Нюркой приходили вдвоём и быстро всё делали.

У Елохиных был поросёнок. Кормить, поить и ухаживать за ним вменялось в обязанность моей новой подруги. Каждый день Нюрка таскала для поросёнка мешки с травой, ходила за обратом и сывороткой на молочный завод. Надо сказать, что чем больше я её узнавала, тем больше убеждалась, что это не девчонка, а самая хитрая протобестия. Что она только не говорила про своих соседей. Клаву она тоже ненавидела и звала её проституткой. Нюрка знала решительно всех любовников Клавы поимённо. Она не раз говорила, что муж её дурак, хоть и инженер. Он давно знает, что жена ему изменяет направо и налево, но молчит и ни за что не верит, если кто скажет про неё правду. Клава же, в свою очередь, недолюбливала Нюрку, обзывала её дылдой, неряхой и лентяйкой.

Моя подружка охотно делилась со мной всей подноготной о жильцах дома. Благодаря ей я знала, что на втором этаже живут четыре семьи, а в общей кухне Соня Дерищева ворует из чужих вёдер и бачков воду. Нюрка, показывая на кого-нибудь пальцем, повествовала: «А вот та, длинная и худая, недавно лежала в больнице с абортом, а Топоркова туберкулёзная».

Прошло десять дней, а отец так и не ехал за мной. Я скучала по родной Калиновке, по чистому воздуху, по крестьянской работе, по незабываемому вкусу колодезной воды. Мне казалось, что моя помощь уже не нужна: вся крупная работа была сделана, половики и одеяла были выстираны. Осталось только самое нелюбимое занятие – водиться с маленькими детьми.

Люба ушла на почту, а меня оставила с семимесячным Володей и Валей. Я носила Вовку на руках по двору, стараясь усыпить. Валя играла рядом. Вдруг я услышала злой окрик Клавы: «Эй ты, витрина! Не видишь, что ребёнок делает?» Я оглянулась, смотрю, Валя встала на кирпичи возле бочки, набирает баночкой воду и льет её на своё чистенькое платьице. Как раз, на беду, в ограду зашла Люба. Клава продолжила орать, Валя от испуга заревела.

– Только до почты дойти успела, и вот уж! – набросилась на меня сестра.

– Надоела ты мне! Домой уеду! – выпалила я в ответ. Развернулась и пошла в сторону рынка.

Мне в тот день крупно повезло. На рынке я встретила дядьку Филиппа и готова была расцеловать его в прокуренную бороду.

– Дяденька Филипп, увези меня домой, пожалуйста!

– Чё нагостилась, видно, ты шибко? Я вить утре поеду и с возом. Так што ты подожди, вот отец твой должон приехать на той неделе, с ним тебе способнее.

– Нет! Я вот сейчас сяду на телегу и, хоть убей, не слезу, а что с возом, не беда,