Мария - Мария Панфиловна Сосновских

– Всего тут семь метров, – сказала Капа, протягивая озябшие руки к камину, – деньги мне надо завтра утром вложить в кассу.

– Денег-то у меня сейчас нет, – развела руками ворожея.

– Но ведь, тётя Паша, вы же мне ещё двести рублей должны!

– Забыла, видать, сколько раз я тебе ворожила? А это ведь денег стоит, – пошла в наступление Павла. Она уже давно решила, что денег продавщице ни за что не отдаст.

– Тётя Паша, да что ты, ведь это деньги не мои, казённые! Как же я отчитаюсь, ведь у меня не завтра-послезавтра ревизия. Меня под суд отдадут, посадят в тюрьму. И вообще вся твоя ворожба ерунда. Нет от неё никакого толку. Не верю я тебе больше! – Капа, заплакала, всхлипывая по-детски. – Пожалуйста, отдай деньги. Я их вложу в кассу, и никто ничего не узнает. – Капа просительно взглянула на Павлу, но, к своему удивлению, увидела нагловатую ухмылку на её лице. – Отдай деньги! – требовательно вскрикнула Капа. – А то пойду, народ позову! Все твои проделки известны будут! Вымогательница!

Лицо Павлы перекосило, глаза сверкнули красным отблеском. Бешеный взгляд упал на топор. Капа, почувствовав смертельную опасность, рванулась к двери. Но удар обухом топора, сразу оглушив ее, свалил с ног. С пробитым черепом девушка рухнула у порога. Кровавая струя забрызгала убийце лицо, шею и белую кофточку. «Вот чёрт, как же я так оплошала, не к добру это!» Но Павла не растерялась. Не спеша, вышла во двор. Метель так и не утихла. Холодный ветер немного остудил её разгорячённую голову. Закрыв на два запора калитку, Павла вернулась в дом. Кровь из раны медленно растекалась по полу. Девушка была жива и даже стонала, молодой организм отчаянно боролся за жизнь. Только новый удар по голове заставил замолчать жертву.

Павла умылась, переоделась, тщательно вымыла топор и забросила его в голбец. Стала прибираться. Она торопилась. В любое время мог приехать из города муж. Она уже каялась, что совершила преступление, предварительно не обдумав. Очень всё рискованно и опасно. «Что ж теперь делать? Надо как-то замести следы, авось сойдёт. Сходило же до сих пор, – размышляла Павла, вытирая кровавый пол. – Как же быть с трупом? А, была не была! Кто услышит? – она снова принесла топор и отрубила продавщице ноги. Что Павла ещё бы сделала со своей жертвой, не знаю. Должно быть, окончательно озверев, изрубила бы так же, как учительницу, на мелкие кусочки. Но бешеный стук в ворота отрезвил ее, привёл в чувство. Павла мигом сдёрнула с пола половик и наскоро как могла завернула в него труп и задвинула получившийся свёрток под лавку. Забросила туда же топор.

Стук в ворота продолжался. Павла вышла во двор раздетая, без платка и как можно более спокойно спросила:

– Мирон, ты, чё ли?

– Отвори, мать, это я! – послышалось невнятное бурчание.

– Боже мой! Мишка, да ты никак пьяный. – Павла отодвинула засов. – Да заходи же ты скорей, видишь, я раздетая. Где ты опять нализался, паразитина этакая!

– Тихо, мать, не шуметь! С друзьями я выпил! Ну и чё тако? А ты пошто долго не отворяла? Спала, чё ли? – Мишка запнулся за ведро, пролил воду, матернулся. А потом, уже более миролюбиво спросил: – Ну и чудная же ты, мать, чё тебя приспичило среди ночи пол мыть?

– Ладно уж, проходи да спать ложись.

Кое-как раздевшись, Мишка захрапел в горнице.

Павла собрала одежду убитой: пальто, шаль, валенки и положила в старый мешок из-под картошки. «Куда девать-то всё это? – Павла быстрым взглядом осмотрела комнату. Кошель с плюшем и шалью, который принесла Капа, лежал на лавке. – А это куда прятать? – и вдруг, как молния, мелькнула мысль: – Записка! Ведь она меня может выдать! Где она? – Павла лихорадочно вытряхнула вещи из мешка. Руки её дрожали. Вытащила из-под лавки труп, развернула, обшарила кофточку, платье. Записки нигде не было. – Чёрт с ней! Попадусь так попадусь! А может, и пронесёт!»

В ворота вновь постучали.

– Мирон, ты? – крикнула Павла.

– Я! Открывай!

Павла отворила большие ворота и строго приказала:

– Мирон, заводи лошадь в ограду!

– Зачем?

– Дело есть! – Павла сама взяла лошадь за повод, подвела к крыльцу и, осторожно притворив, чтоб не скрипели ворота, задвинула засов. – Надо нам вывезти кое-что.

– Павла! Чё ты дуришь?! Я измучился в дороге. Ноги не держат, устал. Еле доехал. Не дорога – горе. Перемело, лошадь спарил, сам весь устарался. Чё ты выдумала? Никуда я не поеду! – в голосе мужа слышались мольба и отчаяние.

– Поедешь, говорю! Поедешь, и всё тут!

Супруги зашли в дом. В прихожей на конике[169] чадила лампа, керосин выгорел, и фитиль тлел, наполняя комнату дымом. Мирон, зайдя с морозного чистого воздуха, остолбенел на пороге от тошнотворного запаха гари и свежей крови. В избе пахло так, как будто только что кололи скотину и в дом занесли ещё теплые внутренности.

– Это надо куда-то убрать. – Павла показала рукой на свёрток окровавленных половиков. Мирон побелел, как полотно. Ему стало дурно. – Чё стоишь столбом, помогай! Ты мой соучастник, вместе отвечать будем! Капку я зарубила. Теперь мне всё едино. Не поможешь, тебе то же будет! – Павла зло сверкнула глазами. – Давай пошевеливайся. На улице метёт. К утру и знаку не будет. Надо, Мирон, это сделать, и немедля! – Павла принесла рогожный куль. – Помогай, тебе говорят!

Превозмогая тошноту, Мирон помог Павле загрузить уже остывшее тело в сани. Выехали за ворота. Метель не унималась. Сугробы так и росли. Павле самой пришлось править лошадью. Мысли её так и метались: «Куда везти труп?» На улице глухая полночь. Деревня спит. Ни огонька. И вдруг Павлу осенило: «Тело можно спрятать в заброшенном доме в Теплушинском конце. Лучше места не найти. Следы заметёт метель. И труп не найдут до второго пришествия. Кто там будет искать?»

Вот и заброшенный дом. Место глухое, никто не ездит, не ходит. Аккуратно вскрыли дверь, затащили куль с трупом.

– Бери лопату, полезай в голбец копать яму, – приказала Павла мужу.

Мирон безропотно принялся копать рыхлую, сухую, как пепел, землю. В голбце было тесно, и он при замахе лопатой черенком разбил фонарное стекло. Фонарь опрокинулся, часть керосина пролилась. Павла смолчала, ругаться было не время, надо было торопиться. На миг они остались в полной темноте в глубине заброшенного подполья наедине с покойницей. Но Павла не растерялась. Нащупав в кармане спички, она зажгла огонь и подняла фонарь: «Эй ты, чучело, поторапливайся, шевелись