Мария - Мария Панфиловна Сосновских

Ворота раскрыты настежь – сын, не послушав родной матери, уехал. В осиротевший двор врывается сухой жгучий ветер, нанося пыль и песок.

Слышно, как удаляется стук копыт лошади по твёрдой, изъезженной телегами дороге. Гремит ходок[162] всё дальше и дальше. «Господи, да чё же это такое?! За какие грехи такое наказание? – ломая руки, причитает Агафья. – Уж как просила, умоляла, становилась на колени. Даже ложилась на порог со словами: не пущу, сынок! Если смеешь, перешагивай. Благословения моего тебе нет! Остановился лишь на миг в раздумье, перешагнул и вышел в сенки».

Самойлиха вспомнила, как ужом ползла следом, хватаясь за сапоги сына. Но он торопливо распахнул двери, чуть не ударив ими мать по голове. Выбежал во двор и стал запрягать единственную в их хозяйстве лошадь. И уехал, не закрыв ворот.

Мирон, женившись на Павле, развёл кипучую деятельность: построил в центре Вагановой большой крестовый дом, а чтобы усадьба была просторной, выкупил рядом стоящий выморочный старый домишко и тут же снёс его.

В деревне народ удивлялся: «Гляди-ко, Мироха-то! Вот тебе и муж при купеческой жене! Чё делат, того и гляди, сам купцом скоро станет. Наверно, ждёт теперь не дождётся, когда белые придут! Из грязи да вылез в князи! Где уж нам до его: разбогатеет, работников держать будет. С нами и шапки ломать не станет». Многие завидовали его скоробогатству и в сердцах между собой осуждали: «Повезло Мирону, задарма голодающие дом-то срубили. За одну еду только робили. На народной-то беде грех наживаться. Повезёт ли ему в жизни? Не строй своего счастья на чужом-то несчастье».

Но, как бы что ни было, к осени дом был готов. Старый снесённый домишко тоже пошёл в дело – переставили на конюшню. Был сделан погреб, баня, амбар и всё, что надо, для ведения успешного хозяйства.

На новоселье приехала хозяйка с полуторагодовалым сыном на руках. Оглядывая горницы в новом доме и постройку, Павла была горда и довольна собой: «Вот я какая умелая, ловкая и смелая. Задумала окрутить молодого красивого парня, сказала, будет мой – стал мой! То, что беден, так это и не так уж плохо при нынешней-то власти. Да и благодаря наивности Дарьи у меня сохранилось спрятанное в сундуках имущество. Я бы на её месте всё прибрала к рукам, а она, глупая, простодушная старуха, хранила под полом такое богатство, а работала за копейки в больнице. Да ещё была рада-радёхонька, что сберегла и в целости передала в хозяйские руки, – Павла никак не могла понять мотивы поступка своей прислуги, одновременно восхищаясь её честностью и удивляясь неразумности и непрактичности».

Агафья осталась жить в своём старом домишке. Со свекровью Павла никогда не ругалась, но отношения были натянутые.

Соседки порой спрашивали Агафью:

– Однако Мирон да Павла так и живут невенчанные?

– А вам не всё ли равно? – сердилась она. – Живут, и ладно!

– Как без венчанья-то?

– Да чё вы, бабы, ко мне-то привязались, вы у Павлы и поинтересуйтесь! Я-то тут при чём? Меня никто не спрашивал и раньше, и теперь со мной советов не держат, как им жить.

– В новом-то доме у сына хоть бывала? Жить-то к себе не зовут? – не унимались соседки.

– А я и не собираюсь к ним! – отвечала Агафья. – Мне на мой век избушки своей хватит.

Но не прошло и пяти лет после женитьбы сына, как Агафья умерла от сердечного приступа.

Ну а как же Мирон? Был ли он счастлив со своей женой? Скорее всего, нет, но как бы то ни было он во всём винил только себя. Никогда никому не жаловался. Терпел все причуды жены. Молчал. Теперь он всё чаще и чаще вспоминал покойницу мать. Когда она умерла, он воспринял её уход равнодушно, как должное. Но теперь, спустя некоторое время, он понял, что его несвоевременная женитьба привела мать к такому концу. Он, и только он виноват в её смерти!

Его считают богатым, но на самом деле полновластная хозяйка в доме его жена. Без её ведома он не может потратить и копейку. Павла очень сильный, волевой человек, она совсем не такая женщина, каких он знал до неё. В ней есть что-то своё, опасное, роковое, не зря её в деревне считают ведьмой.

И чем дольше Мирон жил с ней, тем больше боялся её. И всё таинственнее, непонятнее и загадочнее казалась ему натура жены. Иногда он ловил себя на мысли, что Павла вполне способна на преступление и даже, возможно, убить человека.

Мирон вспомнил, как однажды, возвратившись пораньше с поля, увидел жену, забрызганную кровью, с растерзанной курицей в руках. Заслышав шаги, жена вздрогнула, обернулась и как ни в чём не бывало сказала: «Курицу собака чуть не задрала, пришлось дорезать».

Мирон пытался поверить словам Павлы насчёт собаки, но свежий куриный суп почему-то не лез в горло. Ночью, не сомкнувши глаз, лежал и думал и уже в сотый раз задавал себе вопрос: «Вот она, моя жена, сейчас спит рядом со мной так спокойно, милая, красивая. А что я в действительности о ней знаю? Чем она живёт? О чём думает? Какая у неё душа? Нет, не знаю ничего! Разные мы с ней, хотя и живём многие годы под одной крышей, одной семьёй».

Шли годы, и Мирон всё больше и больше замечал неладные, странные поступки жены. Бывали моменты, когда она просто так, без всяких причин, начинала злиться, неистовствовать, заканчивался этот приступ злобы страшной яростью. Она, вся белая, с бешеными глазами, с перекошенным лицом, хватала нож или топор и убивала первое, что попадало под руку: собаку, кошку или какое-нибудь другое животное.

Слабовольный, тихий, чувствительный Мирон стал бояться жены, ни в чём старался ей не прекословить и в точности исполнял её прихоти и желания. Он всегда только поддакивал жене. Если где-то в гостях Павла велела выпить Мирону рюмку водки, он выпивал, если разрешения не было, сидел так. Воля его была полностью парализована. Он делал только то и так, как приказывала жена.

Савел

В июле, в самый сенокос, Павла как-то сказала вечером мужу:

– Утре побегу в Устинята, кум заказывал помочь сгрести сено. Пособить некому.

– Надолго ли? – только и осмелился спросить Мирон, прекрасно понимая, что жена, не терпящая полевой работы, его обманывает.

– Как управимся, может, кум отвезёт, а нет, дак пешком прибегу. Одну ночь и ночую, не боле,