Мария - Мария Панфиловна Сосновских

И верно, только откуда у Павлы и прыть взялась, раным-рано, до солнышка, наспех подоив корову, убежала. «Вот бы на свой покос да с такой прытью! – думал Мирон. – А может, она с вечера с кем договорилась и куда-нибудь уехала? У ней ведь всё от меня тайна».

В Устинятах Павла задержалась недолго и к вечерней управе как ни в чём не бывало была дома, весела и оживлённа, словно и не работала: «Я пришла помогать, а у кума всё готово – кошенина поспела! День-то ведренный, сгрести сено долго ли? Стожок быстрёхонько сметали, и он меня домой отвёз».

На самом же деле всё было совсем не так. Накануне днём она была в Харловском сельпо и узнала, что Савел, продавец магазина, уехал в город за товаром. И Павлу словно бес подтолкнул. Она тут же прикинула, что дорога, по которой поедет Савел, проходит вблизи покоса её брата. «Для вида я поработаю, а сама понаблюдаю за дорогой, – решила для себя женщина, – а там будет видно, что делать».

Восемь вёрст для молодой бабы ерунда, да при том, если ещё у неё есть цель. Павла прибежала в Устинята рано, попив чаю в доме у брата, вызвалась помочь грести сено.

– Спасибо, кумушка, што пришла! – сердечно благодарила Павлу сноха. – Жаль только, поди, напрасно ты за нас беспокоилась, муж-то сегодня на дальние покосы уехал, а тот, который у дороги, уж скопнили, только у болотца осталось немного, – Аграфена замолчала и, сделав губы трубочкой, осторожно пригубила чай.

– Хорошо чаёчку горяченького попить, – заполнила возникшую в разговоре паузу Павла.

– Я вот чё-то с самой весны хредею[164], – начала жаловаться на здоровье сноха, – всё нутро болит. Никуда уж не гожа я, кумушка, стала. Ничего не могу, – Аграфена была рада нежданной гостье. Угощала луковыми пирогами, картофельными шаньгами и тараторила без умолку.

Но Павле не елось, не сиделось. В такой светлый, ясный день у неё в уме вызревала чёрная, как сажа, дума. Она почти не слушала хозяйку – всё её естество, подчиняясь злой неведомой ей воле, требовало крови и мучений. Она с трудом сдерживала себя, чтобы не кинуться на радушную словоохотливую хозяйку. «Лихоманка тебя задери, – думала она, живописно представляя, как её пальцы сжимают тщедушную шею Аграфены». Наскоро, с трудом проглотив кусочек пирога и выпив чашку чая, гостья засобиралась: «Пойду посмотрю, чё там у вас на покосе. Может, у болотца подсохло, так докопну»[165].

Лицо Павлы пылало, жар поднимался откуда-то изнутри, казалось, что душа горит огнём. Ополоснувшись во дворе под рукомойником, Павла зашла в сарай, огляделась и увидела какую-то металлическую деталь. «Тяжёлая, – удовлетворенно подумала женщина, взяв её в руку. – Интересно, что это? Положу-ка я её в мешок, вдруг пригодится». Женщину знобило, она была в радостном предвкушении убийства. В её голове проносились красочные картинки, как она убивает Савела.

Павла вышла во двор, закинула на плечо литовку, трёхрогие железные вилы. Подумав немного, прихватила грабли. Вроде тяжело и неудобно нести, ну да как-нибудь, идти-то не так уж и далеко.

Нигде ни души – в это время все в поле – на дальних покосах. Суходольные луга по ту и другую сторону Устинова лога уже скошены, травы добрые, много копен и стогов. Красота. Дальше идут поля ржи, которыми играет разгулявшийся ветер.

Вот и покос, о котором говорила Аграфена. Копны стоят у самой дороги. Павла, делая вид, что поправляет копны, внимательно наблюдает за пустынной дорогой. «Неужели Савел поедет другим путём? – напряжённо размышляла Павла. – Если с утра из города выехал, то, кажись бы, уж должен быть здесь? Неужели на Кулики к кому заехал?»

Но Павле ждать пришлось не так уж и долго. Сначала она услышала лошадиное фырканье, натуженный скрип колес, а потом из-за поворота вынырнула тяжелогружёная телега. Схватив грабли, Павла подбежала к дороге.

– Здравствуйте, Савел Михайлович! А я и не узнала тебя издали-то!

– Здорово, землячка! – Савел придержал лошадь. – Каким чудом здесь? Никак сено гребла?

– Да вот брату помогаю, всё уж сгребла и скопнила. Жду вот его. Обрадовалась, думала, уж он едет. Где он там пропал? Вить мне домой надо к управе-то. Ужо с тобой доеду до свёртка-то.

– Садись, Павла, о чём говорить! Вот тут, возле ящика.

Павла, хлопнув по мешку рукой, спросила:

– Чё везёшь в мешках-то, поди, всё сахар?

– Вот эти два мешка с песком[166], – показал рукой Савел, – а в том вон – манка, а в ящиках конфеты и папиросы.

– И всё?

– А чё ещё боле-то? И так лошади тяжело, мешки-то чуть не по центнеру, – Савел достал чёрный сатиновый кисет с махоркой, оторвал от аккуратно сложенной газетки кусок бумаги для закрутки и стал скручивать цигарку.

Павла незаметно соскользнула с телеги и пошла рядом. Савел чиркнул спичкой, но та, толком так и не загорев, сразу же потухла от порыва ветра. Вторую зажжённую спичку он спрятал в ладонях и, наклонясь, старался прикурить. Павла, перехватив поудобнее мешок с металлической деталью, сильно, по-мужски, размахнулась и ударила Савела по голове. Возница упал в передок телеги. Лошадь шарахнулась, но Павла быстро взяла её за повод и завела на мост. Кровь из раны уже залила щеку, шею мужчины, затекла за ворот рубашки. Павла, бросив отрывистый взгляд в сторону деревни, одним рывком скинула безжизненное тело с телеги под мост. Туда же выбросила и орудие убийства.

Взяв лошадь под уздцы, она повела её от дороги в сторону покоса брата. Подъехав к стожку, Павла вилами своротила полкопны и спрятала в сено товар с телеги. Вид женщины был ужасен – дьявольский блеск в глазах, перекошенный в злобе рот, скрюченные, как когти хищника, пальцы рук. В этот миг она была готова убить случайного прохожего, любого невольного свидетеля её преступления.

Озираясь по сторонам, Павла вывела лошадь с пустой телегой на дорогу и, стегнув вожжами по крупу, отпустила её. Затем женщина спустилась под мост, осмотрела тело возницы: «Его скоро здесь могут найти, – подумала она, – но что делать? Не бежать же сейчас в деревню за лопатой, придётся ждать ночи. И теперь ещё юбку и фартук замыть надо». Ближе к деревне в речушке есть глубокие ямы. Павла осторожно под берегом за кустами ивняка пробралась незамеченной до омута, разделась, помыла себе одежду, лицо и руки.

– Павла, где ты? – далеко по речушке разнёсся крик брата.

– Здесь! – ответила Павла. – Подожди, я сейчас обкупнусь и выйду, – она быстро оделась и выбралась из-под берега, помахав рукой