Мария - Мария Панфиловна Сосновских

– Прости меня, дорогая, если что не так сказал. Но золотишка-то всё равно маловато, ведь есть ещё? Правда?

– Поищу, может чё и найду, – послушно ответила Павла.

– Ну и ладно, не горюй, живы будем – не умрем. Собирайся. А я побегу искать извозчика с лошадью. Добросит нас до Тюмени, а там по железной дороге на Дальний Восток.

Павла в изнеможении опустилась на стул. Чувствовала она себя прескверно, во-первых, какое-то внутреннее чувство подсказывало ей, что Вадим не тот человек, за которого она приняла его, подчиняясь слепой любви. Да ещё время такое что ни на есть самое тревожное. Надо куда-то ехать из своего дома, всё бросать и неведомо где жить. С Борисом было всё ясно и просто, а теперь? На душе был какой-то горький осадок.

Грустить и предаваться унынию было некогда. Пока нет дома Вадима, нужно кое-что припрятать. В углу сада Павла сделала тайничок, в который положила в глиняный горшочек с драгоценностями. Обувь, одежда, посуда, дорогие сервизы и книги уже были спрятаны раньше.

Вскоре к дому подъехала телега. Возница – мужик с хитрыми, плутоватыми глазами, увидав окованный сундук, заупрямился:

– Нет! Нет! Столько багажа я не повезу. От силы только два саквояжа. Лошадь у меня одна, старая, да и ту того гляди отберут не белы, так красны. Поди поищи теперь в городе лошадей-то, днём с огнём не найдёшь.

И цену заломил извозчик совсем несообразную.

– Вадик! Может, мы всё же поездом как-нибудь уедем? – взмолилась Павла. – На телеге-то в такую даль!

– Что ты, какой теперь поезд?! – Вадим раздражённо сбросил с телеги один из сундуков, но багажа всё равно было много.

– Задаток платите, остальное – в Тюмени! – потребовал возница. – Денег мне не надо, куда с емя сичас? Я бедный крестьянин, одёжу давайте: сапоги и пальто.

– Да ты чё?! Дорого ведь, – изумилась наглости мужика Павла.

– Ну, как хотите, мне нет корысти ехать четыреста вёрст зазря, вить из Тюмени мне везти будет некого. Поеду пустопорожний, а есть надо себе и лошади.

Павла сходила за сапогами в дом и подала их вознице.

– Впору, хозяюшка, только мне эти не надо, изрядно поношенны. Мне на свадьбу, бог даст, старшего сына Микитку женить буду. Не скупись хозяюшка, вечно бога молить за тебя буду и своим всем накажу, чтоб молились. Порадей уж на бедность.

Павла, подумав, принесла новые, хромовые. Пощёлкав пальцами по подошве сапог и тщательно, по-хозяйски, осмотрев голенища, мужик сказал: «Ладно, годится. Пальто бы ещё какое поновее». Павла открыла сундук и стала выбрасывать вещи мужа.

Мужик примерил бобриковое тёмно-синее зимнее пальто, но оно ему было коротковато и широко.

– Ну вот, и негоже, перешивать придётся, опять деньги, по нашему достатку и это тяжело. Ты уж, хозяюшка, подкинь хоть рубашек пару.

– Ну ты рвач! Повезёшь нас или не повезёшь? – не стерпел Вадим. – А то кроме как в шею ничего не получишь!

– А ты не шуми, господин хороший! – мужик оказался не из трусливых. – Красные-то вон уж в Буграх[156] постреливают. Так что скоро вам капут! – он прищёлкнул языком и резанул ребром ладони по горлу. – Так што не ерепеньтесь[157], а заплатите по совести, как положено. Время-то какое, я вить и сам-то, может, по смерть еду. Там вить на дороге лошадь за повод возьмут да дуло к виску приставят, чё тогда запоёшь? Даже и не спросят, кого везёшь и за кого ты, за белых али за красных. Война ведь дело теперь рисковое, ехать в дальнюю дорогу.

– А сидеть-то на месте безопасно? Как считаешь? – спросил мужика Вадим.

– А мне чё, я не солдат, не военный, не стрелял ни в кого. По мне всё едино, хоть какая власть, лишь бы нас не притесняли. Ну ладно, собирайтесь ужо, как стемнеет, поедем. Оденьтесь по-простому, будто наш брат, крестьянин деревенский. Повезу вас малыми дорогами, всё будет в порядке. Уж постараюсь доставить до Тюмени, как положено. Поедем на Елань, но заезжать не будем, там белогвардейцы в прошлом году делов-то наделали, народ теперь шибко обозлённый, только и ждут красных со дня на день. Провизию возьмите, а то её теперь за деньги не купишь, на обмен только, – мужик аккуратно сложил полученную в качестве аванса одежду, засунул всё это в холщовый мешок и забросил в телегу. – Давайте, благословясь, собираться, да и потихоньку тронемся.

Павла сердечно попрощалась со своей прислугой Дарьей Матвеевной, что-то шепнула ей на ухо и поспешила к телеге.

Не успели выехать из города, как возница остановился у скобяной лавки:

– Вадим Николаевич! Колёсной мази купить надо. Сам знаешь, не помажешь – не поедешь, а дорога-то дальняя.

– Да что ж ты, жидовская душа, из дому-то не взял?

– Забыл, да и не было, а тут, глядикося, за керенки продают!

– Ну вот и покупай!

– Да помилуйте, ваше благородие, какие теперь у крестьянина деньги?

«Вымогатель! Чтоб тебе пусто было! Всю душу вымотал, пройдоха!» – подумал Бекетов, неохотно достал пачку керенок и протянул их мужику.

На привалах, когда Павла на костре готовила что-нибудь поесть, кучер садился первым, расхваливал хозяйку, как она вкусно готовит. У него в котомке были одни сухари, и он их берёг на обратную дорогу.

– Скупой же ты, хозяин! – смеясь, говорил Вадим.

– Какой же я скупой, ваше благородие, я крестьянин, иначе нам и жить нельзя. Вы вот ещё молоды, а будь у вас семья, детки, по-другому тоды разговаривали бы. А у меня вон их шестеро, в прошлом годе дочь замуж выдал да девяностолетнего родителя похоронил, а ныне сына осенью женить надобно, всё расход, а где взять? Было время, за стол вдесятером садились, а настоящий-то работник я один, да баба вечно хворая. Вот и кумекай, мил-человек, как жить-то? Можа, при новой-то власти к лучшему чё изменится, а можа, и так же.

– При какой это новой? – с любопытством спросил мужика Вадим.

– Ну как это? Красные-то всё едино придут. У нас в деревне все их ждут. Ленин-то хочет землю всем поровну дать! А то у нас вить как было, прямо за огородами лучшая земля, жирный чернозём, а не наша – купеческая или поповская. А нам где сеять?

– Вижу, Ленина поддерживаешь, а почему в Красную Армию не подался? – спросил Вадим.

– А на што я там? Я и стрелять-то не умею, да и в солдатах не служил. Но из нашей деревни многие мужики у красных воюют.

– А может, у Колчака?

– Может, кто и у Колчака,