Мария - Мария Панфиловна Сосновских

– Ну ладно, ладно, уж вижу, што шибко нагостилась. Невмоготу тебе тут боле. Нинша тоже ждёт тебя. Землянка поспевает. Комарья вот только много.

– Комарье ерунда, мы к нему привышные!

Я со всех ног бросилась к Любе и гордо объявила: «Утре домой еду!»

Филипп квартировал у сестры на улице Ницинской. Чуть взошло солнце я встала, взяла свой кошель, разбудила Любу, чтобы она закрыла за мной дверь. Раным-рано я примчалась к дому, в котором гостевал Филипп. Тишина. Ворота закрыты. Неужто уехал? Вот беда-то! Через щель в заборе стараюсь рассмотреть, что там, во дворе. Вижу, телега и лошадь тут. Чтобы не беспокоить хозяев, я, радостная, сажусь на скамейку у ворот. Довольно свежо. Я мёрзну в лёгком платье. Утро прохладное. Начинаю ходить взад-вперёд. И думаю, вот уже давным-давно солнце взошло, неуж всё ещё Филипп спит? Не зря, видно, зовут ленивым. Наш бы отец не утерпел. Он бы по холодку-то до самой Знаменки доехал.

Наконец-то Филипп проснулся, и мы выехали из города. Воз был большой, лошадь выдохлась. Одолевали слепни и пауты. Нет чтобы выехать пораньше. На телегу я садилась только там, где дорога шла под горку. Но, как говорится, возле сани в ряд – да не пешему брат.

День выдался знойный. Я шла по обочине и думала: «Нет! Из своей деревни я никуда. Я привыкла видеть людей, которые не боятся тяжёлой крестьянской работы. И хотела бы быть такой же, как они. А с этими вшивыми интелепо мне не по пути. Взять вот хотя бы эту Клаву. Ненавижу таких! Всеми фибрами души ненавижу! Снять бы с этой толстой тунеядки её красивый халатик и надеть на наших калиновских женщин-тружениц. Где она, справедливость? Подумаешь, жена инженера! А она сама-то кто? Безграмотная свинья, шлюха… Взять хотя бы мою городскую подругу Нюрку. Родители её деревенские жители из Знаменки. Если бы они не уехали в Ирбит, то работала бы Нюрка в колхозе. Она была бы лучше, чище, не знала бы и не говорила про соседей всякие гадости. В городе народ хоть и образованный, но в тысячу раз хуже деревенских. Живёт эта сгонщина[171] в больших домах бок о бок. Тесно им. То ли дело деревня! У каждого свой дом, свой двор…»

За Малой Зверевой Филипп остановил лошадь, выпряг, дал корму.

– Садись, Маньша, отдохнём, – дядька Филипп достал краюху хлеба, два свежих огурца, с хрустом разломил один и подал половинку огурца мне: – На, ешь, ранние. Это в городе сестра мне дала, теплица у них добра, вот и поспели. Ну, дак скажи, пошто ты так скоро в городе-то нагостилась? Аль обидел кто?

– Нет, просто домой охота стало, вот и всё! Не люблю я город.

– Это верно, – согласился со мной Филипп. Прожевал огурец и с грустью добавил: – Простору там мало.

Дома все были удивлены моему неожиданному приезду. Через несколько дней отец сам поехал в город. Не знаю, говорила ли что Люба, жаловалась ли на меня. Мне ничего не сказали. Только, к слову, иногда мать говорила: «Ну и зелье же ты растёшь! Как ты после жить на свете будешь?» Я и сама думала иногда над этим: «Почему я такая? Вот нет у меня ни малейших чувств к детям. Я безмерно люблю жеребят, ягнят, телят, котят и даже щенят, но к детям я совершенно равнодушна. Ревёт какой-нибудь малыш, а мне и горя мало. Меня это не трогает – похайлат[172] да перестанет. Моя мать, по всей вероятности, тоже недолюбливала детей, она всегда говорила так: «С ними хуже всякой работы». Что ж поделаешь? Всякому своё. Зато бабушка Сусанна в детях души не чаяла. Смотрит, бывало, так на меня ласково, гладит по голове шершавой рукой и говорит:

– Скучно тебе одной-то, Манечка. Вот бы была у тебя сестрёнка помоложе тебя годом или постарше. И назвали бы её Магдалина, как бы вам с ней хорошо играть было.

– А почему Магдалина? – удивляюсь я.

– А просто так. Вот имя твое Мария. А имя у твоей святой было двойное, Марина-Магдалина. Вот и можно было бы назвать твою сестру Магдалиной, хорошее имя.

Поздней осенью 1938 года в двери нашего дома вошёл уставший солдат с вещевым мешком за плечами.

– Вася! – я первая подскочила и изо всех сил прижалась к пропылённой шинели брата.

Отец стоял столбом, мама ревела от радости:

– Вася, голубчик ты мой! Да как же ты, неуж пешком?

– Пешком, мама, дорогу от дождя совсем развезло. Прям беда, кто же поедет?

– Дал бы телеграмму! – наконец-то ожил отец. – Тотчас бы за тобой приехал!

– Да чё за глупости. Солдат я или не солдат? И пройти мне сорок километров ничего не стоит.

Теперь уж мы все втроём облепили солдата; кто старается котомку снять, кто шинель расстегнуть, а кто фуражку на гвоздь повесить.

Вася внимательно осмотрел комнату:

– Всё вроде так же, ничего не изменилось, только Маньша сильно повзрослела, стала на барышню похожа. Да ты у нас даже, пожалуй, будешь красива, только смотри не зазнавайся! – и он легонько щёлкнул меня по носу.

– Ладно уж вам, – кричит отец, – давайте за стол.

Но не успели мы сесть, как изба заполнилась народом. «Солдат пришёл! – радостно восклицали гости. – Василий Панфилович со службы вернулся!»

Деревенские ребятишки, никого не спрашивая, у порога снимают обувь, лезут на полати, печь, голбец. В деревне люди просты и бесцеремонны. Ещё бы, такое событие нечасто бывает! Солдат пришёл!

Сидеть в избе было уже не на чем, все лавки, сундуки и ящики были заняты, а народ всё прибывал. Кто-то притащил с улицы чурбаны и две широких тесины – быстро соорудили лавки. Все старались сесть поближе да получше увидеть солдата. Выспрашивали: «Где служил? Что нового в мире? Будет ли война?» «Насчёт войны знаю столько же, сколько и вы, – степенно отвечал Василий, – в газетах всё пишут. В других странах давно война идёт, а у нас пока нет, и то хорошо». Долго сидели, говорили. Но, наконец, единогласно решили, что пора солдату отдыхать. Мелюзга[173], как по команде, покинула насесты. Гости вынесли чурбаны и тесины и положили на место.

Назавтра народу опять было полно. Ещё солдат не успел из бани прийти, они уж тут как тут. Но вот прошёл день, другой, успокоились, все навидались.

– Ну чё, Вася, как там, в Ирбите, у Любы погостил? – спросила мама. – Здоровы ли ребята?

– Да ничё, здоровы. Живут оне опять