Мария - Мария Панфиловна Сосновских

чуть отстав, проносится дребезжащая телега с подвыпившей компанией, бабы визгливыми голосами орут, стараясь перекричать друг друга: «Ой, что за война, сразу три набора! Взяли брата и отца, взяли ухажёра!» А вот едут совсем тихо, шагом, в телеге спит молодой, забывшийся в хмельном бреду мужчина. Рядом сидит заплаканная старуха в тёмном платке, должно быть, мать, и гладит его по русым пшеничным волосам. По другую сторону совсем молодая женщина, возможно, жена, то и дело подносит к глазам белый кружевной платочек.

Я смотрю и думаю: до чего безобразен, глуп и дик до вандализма человек в пьянстве. Неужели нужно обязательно нажираться этого проклятого зелья перед отправкой из дома, да так, что и забыть в последний день о родных и близких людях? Ведь наверняка многие из них видят своих жён и матерей в последний раз. Мне было жутко и неприятно смотреть на эту картину. Я свернула с тракта и от Малой Зверевой пошла просёлочными дорогами. В полях было тихо, звенели жаворонки. Можно было забыться на миг. Здесь ничего не напоминало о войне.

В люди

Домой я пришла поздно, пройдя по пыльным просёлочным дорогам более сорока километров.

– Как раз к ужину успела! – обрадованно воскликнул отец, усаживая меня за стол. – Я в сельсовете был, а тут телефонограмма, – продолжил он прерванный моим неожиданным появлением рассказ, – война с Германией, говорят. Я сразу смекнул и погнал домой. В Пахомовой сказал кое-кому, домой приехал, ребятишек нарядил – бегите ко всем, пусть идут продукты покупают, а то война началась. Лошадь не успел распрячь, гляжу, полна ограда народу. Покупайте, говорю, бабы, соль, спички, мыло, запасайтесь… Война ведь. Ничего не будет. Водку мигом раскупили. А к утру и весь остальной товар распродал. Всю ночь торговал. А наутро ревизия. Деньги сдал и рассчитался. Ларька у нас больше в Калиновке не будет, так что я теперь безработный. Война, по всему видать, не на шутку разразилась. С немцем я уже воевал, знаю. Не год, не два продлится… Сила прёт против нас великая… По возрасту я уж в строевую-то не годен, наверное, опять председательство в колхозе навяжут. Председатель-то наш Кочурин Яков Захарович призывается…

Назавтра в Калиновке была отправка мобилизованных. Сразу в один день не стало председателя и колхозного бригадира. Проводы мужиков на войну в нашем хуторе были такими же, как и в других деревнях. Перед отправкой многие были на развязях[176].

Данило, помахивая недопитой поллитровкой, то пел, то материл германца, то со слезами лез ко всем целоваться, падал в ноги и прощался с каждым, притом ревел навзрыд, как баба. Мария, его жена, теребила его за плечо и уговаривала: «Данька, перестань! Не смеши народ!»

– Афанасья, береги робятишек! – наказывал жене Яков Захарович. – А ты, Нюрка, помогай матери! Большая уж, четырнадцать исполнилось!

Неожиданно для всех провожающих к крыльцу конторы вышел Фёдор Еварестович, самый смирный и стеснительный человек во всей деревне, его голос сроду никто и не слыхивал, а тут он решил выступить и выдал речь, как заправский оратор:

– Товарищи! Враг напал на нашу страну! Пойдёмте, мужики, повоюем! Я лично хоть сейчас с трактора пересяду на танк! И буду бить немцев до последнего вздоха! Вместо себя я оставляю в Калиновке младшего брата Петра. Товарищи, я призываю всех встать в едином строю на защиту Родины! За Сталина! Ура!

– Ура! – подхватили подвыпившие мужики. – Ждите с победой!

К вечеру деревня опустела, словно вымерла. Остались женщины, старики да ребятишки.

Год 1941‑й был ранний, весна тёплая, дожди вовремя. Хлеба обещали быть хорошими. Рано поднялись травы – конец июня, а уже сенокос вовсю. Старики, женщины и дети вышли в поле. На покос приехал даже восьмидесятилетний дед Осип.

– Опять проклятый немец войну нам навязал! Война, как известно, никому не в радость. Да и затянуться она может надолго, – набивая самокрутку, рассудительно говорит Осип.

– А если германец победит, у его ведь вон какая сила? – шёпотом, чуть слышно, спрашивает старик Комаров.

– Не мели ерунды! Да было ли такое, штоб кто-то Россию победил? Вон у нас земли-то сколь! До зимы, пока тепло да сухо, можа, немец-то и покряхтит, а как наступят морозы. – Осип с силой хлопнул ладонью по колену. – Оне ведь не привычные к нашим-то морозам. Были уже, и не раз такие. Взять хотя бы шаромыжников[177] в 1812‑м… Ладно, старики, говорить-то хорошо, да работать надо. Работа теперя вся на нас. Такие-то жары будут стоять, дак того и гляди хлеба поспевать станут, а на технику шибко надеяться не надо. Трактористов и комбайнёров на войну позабирали. А хлеб с нас государство вдвойне потребует, если немец Украину захватит.

Поздним вечером отец пришёл с работы домой, со вздохом опустился на лавку и с горечью произнёс:

– Мать, беда у нас. Димитрия, сына Георгия Фёдоровича, посадили за измену Родине.

– Как? – Руки мамы затряслись, глаза наполнились слезами. – За што?

– Потому что дурак! – зло бросил отец. – Пил с друзьями вино. И по пьяни чё-то сболтнул. А собутыльник донёс на него. Был обыск. Ничего подозрительного не нашли. Увезли альбом с фотографиями да радиоприёмник с деталями.

Дмитрий месяц просидел в камере, дожидаясь суда. Ни писем, ни передач не принимали. Судил его трибунал, или, как тогда называли, «тройка». Свидетель обвинения, его друг, с которым он выпивал в тот злополучный вечер, утверждал на суде, будто бы Димка говорил, что против нас воюет вся Европа, а поэтому нет смысла сопротивляться и нужно сдаваться в плен.

Дмитрия приговорили к расстрелу.

За тринадцать дней, проведённые им в камере смертников, он превратился в седого старика. Это были дни бесконечного кошмара. Не передать словами того чувства, когда вздрагиваешь от звука шагов, приближающихся к дверям камеры, и, покрываясь от ужаса холодным потом, думаешь: «Неужели за мной? Господи, спаси! Не хочу умирать!»

Но судьба сжалилась над арестованным. Благодаря ходатайству родственников, расстрел был заменён десятью годами лишения свободы. Возможно, повлияло на исход дела то, что отец осуждённого был старым революционером и всю молодость провёл в ссылках.

Прошёл июль, к Ильину дню поспел ячмень. Я усердно трудилась в поле и не думала готовиться к экзаменам. В город мне не хотелось.

Вечером после работы дома состоялся семейный совет. Я со своей стороны настаивала, что останусь в колхозе и поеду осенью на курсы трактористов. Родители были категорически против.

– Да какая из тебя трактористка?! – возмутился отец. – Теперь война, запчастей к тракторам не будет! Их и в мирное-то время