Мария - Мария Панфиловна Сосновских

остались после музея. Мы изрядно перемазались в пыли, но чердак очистили. Иконы и всё имущество погрузили на грузовик. После работы студентам объявили, что завтра всех отправляют в колхоз и нужно быть в рабочей одежде.

Я пришла домой рано. Нарядная дама с сыном опять были во дворе. Феня им носила воду.

– Отвратительный городишко, убиться надо, – ворчала дама, сморщив очаровательный носик, – не город, а чёрт знает что: пыль да грязь. Кругом одни деревенщины, – женщина красноречиво посмотрела на Феню, – где же мне найти порядочную домработницу?

– Неонила Петровна, ведь война теперь, какие же домработницы? – воскликнула прямодушная Феня, стараясь вразумить и успокоить даму.

– Вадик! Вадюня! – с придыханием окликнула дама сына, театрально воздев руки к небу. – Куда же мы с тобой попали? Куда же нас завёз папка?! Уж лучше бы нам с тобой остаться у бабушки, – дама внимательно следила за реакцией зрителей и в конце предложения вставила свою обычную присказку: – Убиться надо! Как нам жить в таких усло… – далёкий взрыв снаряда прервал её монолог. В Буграх шли учения курсантов-артиллеристов, они день и ночь стреляли из орудий.

С интересом прислушиваясь к разыгравшемуся передо мной спектаклю одного актёра, я прошла в дом. В дверях меня встретила улыбающаяся Люба:

– А мне сегодня многое удалось сделать, вот смотри, получила на всех продуктовые карточки, – глаза Любы сияли от счастья, – на детей-дошкольников и иждивенцев дают триста, а на учащихся четыреста граммов хлеба. Мне триста, а тебе четыреста! – от возбуждения у сестры тряслись руки. – Прописала тебя в домовую книгу, в горисполкоме дали карточку, только вот долго пришлось в очереди простоять. А хлеб я получила быстро. Наш квартал к третьему магазину прикрепили. Итого один килограмм шестьсот граммов. Будем живы – не помрём!

Я пересмотрела все свои вещи: в чём же мне ехать в колхоз? Отцова телогрейка и сапоги были велики.

– Мань, погоди, – увидев мои мучения, подошла ко мне Люба, – у меня где-то был ватник мужа, он тебе лучше подойдёт, – Люба порылась в кладовке и принесла мне старую телогрейку Михаила Власовича.

Наш фронт – колхозные поля

Рано утром, взяв с собой кусок хлеба, немного денег, я отправилась к месту сбора. Возле техникума уже стояла небольшая группа студентов. Многие девушки были хорошо одеты – в вязаные свитера, береты, элегантные курточки и изящные ботиночки. Когда я подошла, одна из модниц окинула меня быстрым взглядом, на мгновение остановилась на потёртой, с чужого плеча телогрейке и стоптанных кирзовых сапогах, отвернулась к своей подружке и громко прошептала: «Смотри, какое пугало!» Опешив от такой встречи, я молча, удержав в себе обиду, отошла в сторону.

Вскоре ко мне подошла скромно одетая девочка:

– Привет! – улыбаясь, воскликнула она. – Чего стоишь, скучаешь? Меня зовут Аня Пономарёва, а тебя как?

Я ответила, рассказала, из какой я деревни, и знакомство продолжилось.

– А я из Знаменки, сирота, – поделилась со мной Аня. – В школе я была отличницей, жили мы нормально, но в 1937‑м у меня умерла мама. Отец познакомился с другой женщиной, женился, через год у них родился ребёнок, потом второй. А тут война, отца взяли на фронт, в августе пришла похоронка. Мачеха меня выгнала… Вот я и приехала сюда.

Наконец, на крыльцо техникума вышел мужчина в тёмно-сером костюме и, обращаясь к студентам, торжественно объявил:

– Товарищи! Сейчас идёт война, и мы должны мобилизовать все силы для обеспечения победы. Наш долг – помочь Родине собрать выращенный урожай. Наш фронт – это колхозные поля. Успех нашей работы – это ещё один гвоздь, вколоченный в гроб фашизма!

При каждом слове оратор энергично взмахивал рукой, как будто сам вколачивал эти гвозди. Смахнув пот со лба, окинув колючим взглядом студентов, продолжил:

– Вы направляетесь в деревню Волково, транспорта не будет, пойдёте пешком, там вас накормят и разместят.

В Волковой нас расселили по домам. Меня и ещё пятерых девчонок поселили в большой деревянной избе, в которой кроме нас жило несколько эвакуированных семей.

С работы мы приходили поздно. Долго ждали своей очереди у столовой. Кормили нас три раза: утром – горячая картошка в мундире и кусочек хлеба, в обед – овощной суп, стакан молока, на ужин – чай с хлебом. Хлеб был плохой – чёрный, тяжёлый.

Осень брала своё, начались дожди и холода. На сапоги налипала мокрая земля, делая их неподъёмными. Каждый шаг сопровождался противным чавканьем жирной грязи. Озябшие и промокшие, мы приходили с работы домой, но обсушиться было негде. Спали вповалку на полу, подложив под голову мокрую одежду.

К своему удивлению, мы стали замечать, что с каждым днём студентов становилось всё меньше и меньше. За городскими приезжали родители, о чём-то договаривались с правлением колхоза и увозили своих отпрысков с собой. Так прошло три недели. Но вот, наконец, явилась наша староста и объявила: «Девочки, домой!»

Военная дама

Ирбит готовился к воздушным налётам: горожане делали светомаскировку и очищали чердаки от хлама. Мрак поглотил весь город, жители сидели в своих квартирах, с плотно закрытыми шторами на окнах, вздрагивая от далёких разрывов ночного учебного боя и рёва санитарных машин, вырывающих светом фар кирпичную вязь старых купеческих домов.

– Странно всё же, – думала я, – глубокий тыл, и вдруг зачем-то затемнение. Неужели немецкие самолёты могут сюда долететь?

В эту ночь мы с Любой долго не спали, разговаривали. Я пыталась отремонтировать изношенные сапоги, но ничего не получалось. В конце концов, я чертыхнулась и бросила их на пол, а сама уже была готова расплакаться. Но Люба принесла старые сапоги своего мужа: «На, носи. Жив если будет, придёт домой – наживём как-нибудь».

К семи утра я вновь была на месте сбора у нашего техникума.

На этот раз к нам вышла какая-то военная дама в шинели под ремнём и в новеньких сапогах:

– Староста! Все собрались? Проверь по списку! – дама старалась говорить громко и чётко. Все её фразы звучали словно приказы.

– Да вроде все, – ответила староста.

– Отставить! Отрапортовать по уставу! – выпучив глаза, гаркнула дама.

– Отсутствующих нет! – пискнула Аня Сёмкина, покраснев от усердия, на лбу выступили крупные капли пота.

– Завтра в таком неряшливом виде не являться! – военная дама презрительно осмотрела строй, сделала паузу, убирая несуществующую пылинку с лацкана шинели. – Вы будущие военные! Обувь и одежда должна быть по размеру!

– А у меня больше ничего нет! – неожиданно для всех прозвучал чей-то голос из строя.

– Кто сказал? – брови дамы сошлись к переносице, лицо исказила хищная гримаса. – Выйти из строя!

– Есть! – из строя вышла Настя