Кавказские записки - Виталий Александрович Закруткин

тысяч овец. Овечьи отары укрывались тут от снежных буранов, весенних гроз и ливней. Сейчас огромная кошара казалась пустой. Под ее изгородью притулились два мотоцикла. У разметанных ворот, ежась от пронизывающего ветра, ходил казак-часовой в белом полушубке.

– Приехали, – удовлетворенно сказал шофер, – сейчас я провожу вас к генералу.

Мы отправились в угол кошары, где светлела глинобитная пастушеская хибарка. Одна стена ее развалилась и была заложена кизяком. Из разбитого окна высовывалась дымящаяся труба железной времянки. Сквозь щели тонкой двери светилось пламя печки. Рядом с хибаркой, под соломенной крышей кошары, на зарядных ящиках сидели офицеры, и сбоку расхаживал второй часовой. Один из офицеров, жестикулируя, негромко допрашивал толстого немца-танкиста.

Шофер вошел в хибарку, через минуту вышел и сказал мне и Васильеву:

– Генерал просит зайти.

Мы вошли. Генерал сидел на походном складном табурете, откинув на пол черную лохматую бурку и вытянув к печке худые руки. Он был узкоплеч, невысок и тонок. Красноватое пламя освещало его чисто выбритое, морщинистое смуглое лицо, клок седеющих волос над выпуклым лбом, серые, с желтизной, холодные и умные глаза. Китель его был полурасстегнут и обнажал край шелковой рубахи и узкую, болезненную грудь.

На другом табурете, рядом с печкой, лежали обрывок измятой карты, стек с костяной ручкой и массивный серебряный портсигар. На подоконнике стояли походный телефон и недопитый стакан чаю.

Мы назвали себя. Генерал встал, протянул руку и коротко бросил:

– Селиванов.

Голос у него был глуховатый и хриплый, как у заядлых курильщиков или простуженных. Не садясь на табурет, очевидно, потому, что нам не на что было сесть, он щелкнул портсигаром, предложил нам папиросы, закурил сам и, прислонившись плечом к оконному косяку, стал расспрашивать нас о своем левом соседе и о подвозе фуража на станцию Микенская. Вопросы он задавал быстро, ответы не слушал до конца, словно заранее знал, что ему скажут, и просто проверял себя. Во всей его небольшой сухощавой фигуре, в порывистых движениях, в насмешливо-иронических репликах, в прищуривании глаз обнаруживались острый ум, большая внутренняя сила, которая в любую секунду может проявить себя в чем-нибудь очень решительном и большом. Постепенно разговор перекинулся на действия конницы.

– Сейчас многие еще не понимают, – сердито сказал Селиванов, – что конница не таран, а разящий меч. Я не могу превращаться в поршень. Маневр предполагает движение, а у меня казаки все время дерутся в пешем строю.

Наш разговор был прерван приходом полкового комиссара Даровского – заместителя Селиванова по политической части. Это был высокий блондин с орлиным носом, пожилой кубанский казак. Не снимая бурки, под которой виднелась синяя черкеска, Даровский взволнованно сказал Селиванову:

– Алексей Гордеевич, кубанцы отошли от Нортона километров на тридцать. Весь наш правый фланг открыт. Гитлеровцы зажгли Нортон.

– Когда они отошли? – нахмурившись, спросил Селиванов.

– Два часа тому назад. Немцы бросили против них много танков.

– Откуда эти сведения?

– Только что я встретил нашу разведку.

Даровский устало сел на табурет, вытер рукавом черкески потный лоб и вопросительно посмотрел на генерала. Но Селиванов молчал, раскуривая папиросу.

– Ну что, будем отходить? – спросил Даровский.

– Куда отходить?

Даровский удивленно повел плечом:

– Как куда? У нас час времени, товарищ генерал. Если мы не отодвинем наши части назад, нас хлопнут так, что и очухаться не успеем.

Но Селиванов уже не слушал. Покрутив ручку телефона, он стал кричать в трубку:

– Панин? Правый сосед два часа тому назад… Что? Слышали? Знаете? Немедленно доложите об этом командующему… сейчас же… Что? Приказ об отходе? Никакого приказа не будет… И отхода не будет… Я сейчас еду к Горшкову. Поверну Горшкова фронтом направо. Как только получите ответ командующего, немедленно сообщите мне…

Подрагивая ногой, Селиванов слушал, что говорил Панин, и, перебив его, сердито закричал:

– Советуете отходить? Еще раз повторяю: сообщите командующему группой о моем решении оставаться на месте, несмотря на отход правого соседа. Понятно? От моего имени прикажите, чтобы полковник Лев к двадцати трем часам подбросил Горшкову снарядов.

Швырнув трубку и на ходу застегивая китель, Селиванов кинул Даровскому:

– Езжайте к Стрепухову и побудьте там до утра. Свяжитесь с Белошниченко. От Стрепухова возьмите взвод противотанковых ружей и направьте на бронетранспортерах к Горшкову. Я буду у Горшкова, обо всем сообщайте туда. Имейте в виду: центр боя завяжется на правом фланге. – Накинув шинель, надев набекрень черную кубанку с генеральской кокардой, Селиванов натянул светлые перчатки и взял хлыст. – Зоя! Машину! – крикнул он в дверь.

Вместе с шофером в хибарку вбежал чернобровый майор:

– Товарищ гвардии генерал-майор, разрешите доложить!

– Ну что у вас?

– Два часа тому назад…

– Знаю, – перебил Селиванов. – Вечно опаздываете. Свернитесь и отправляйтесь на ферму. Здесь оставить только связистов.

– Когда прикажете уезжать?

– Приготовьтесь. Я сообщу от Горшкова.

– Есть! – Майор козырнул, щелкнул шпорами и вышел из землянки.

– Поедем со мной? – спросил нас Селиванов.

Мы с Васильевым разделились. Он решил ехать с Даровским на левый фланг, а я поехал с Селивановым к Горшкову.

Ехали мы быстро. Зоя уверенно вел свой «штейер» среди бурунов. Покрытые снегом буруны розовели от дальнего зарева пожаров: это горело зажженное фашистами селение Нортон. Селиванов всю дорогу молчал и беспрерывно курил – в автомобильном стекле отсвечивался тусклый огонек его папиросы.

– Товарищ генерал, впереди люди, – тревожно сказал Зоя.

– Далеко?

– Метров сто будет.

– Много? Я ничего не вижу.

– Много.

– Идут навстречу?

– Нет, пересекают дорогу и движутся к Нортону.

– Подъезжай туда.

Через две минуты Зоя на полном ходу затормозил машину. Мы вышли. Мимо нас поэскадронно двигался кавалерийский полк в направлении к пожару. Бок о бок с эскадроном шли артиллерийские запряжки. Туго натягивая постромки, кони тащили по хрустящему песку тяжелые пушки. Еще дальше двигались тачанки с пулеметами.

В стороне от дороги, освещенная пожаром, стояла небольшая группа всадников. Впереди этих всадников на высоком рыжем дончаке гарцевал человек в лохматой бурке.

– Генерал Горшков, – сказал Зоя.

– Сергей Ильич! – крикнул Селиванов.

Человек в бурке подскакал к машине и осадил жеребца так, что он присел и замотал головой.

– Товарищ гвардии генерал-майор, – сказал Горшков, приложив руку к шапке, – большую часть сил и артиллерию развертываю вправо, потому что…

– Знаю, Сергей Ильич, – мягко перебил Селиванов, – а вы не думаете отступать?

– Отступать? – удивленно спросил генерал Горшков. – Разве вы отдали приказ об отступлении?

– Нет, я не отдавал такого приказа. Я спрашиваю, как вы думаете…

– Если мне подбросят снарядов…

– Снаряды и взвод противотанковых ружей прибудут к двадцати трем часам. Кроме того, я сейчас прикажу Белошниченко передать вам десять противотанковых пушек. Надо держаться, Сергей Ильич!

– Удержимся, Алексей Гордеевич, – усмехнулся Горшков.

Я с