Кавказские записки - Виталий Александрович Закруткин

– Are you german?[2]

Пленный моментально приложил руку к пилотке и ответил, четко выговаривая английские слова:

– Yes, sir. I am german[3].

Но потом, должно быть спохватившись, он пробормотал:

– I do not speak English[4].

Видя, что гитлеровец старается скрыть знание английского языка, я прикрикнул на него.

– Your name?[5] – спросил.

Немец снова приложил руку к пилотке и ответил:

– Kurt Maul[6].

В это время проснулся Павел Близнюк. Уже начинался поздний зимний рассвет. Снег прекратился, и яснее обрисовались вокруг белые буруны. Близнюк зевнул, встал, затянул пояс и сказал:

– Поедем, пожалуй. Уже пора. Генерал Селиванов ждет нас к двенадцати.

Мы затоптали костер, сложили вещи и уселись в машину. Пленного посадили рядом со мной. Партизаны вскочили на коней. Васильев кивнул шоферу:

– Трогай помаленьку.

Газик, сердито урча, поскрипывая песком и снегом, пополз на первой скорости. Следом за нами затрусили партизаны.

Казаки Селиванова, начав рейд, легко прорвали слабую оборону противника в степи, севернее селения Ново-Леднев, обошли это селение, на которое наступала наша пехота, углубились в бурунную степь и семьдесят километров шли, почти не встречая сопротивления. Правее шли кубанцы Кириченко, которые также продвигались свободно вперед. В районе глухих хуторов – Ярышев, Кирилин, Чернышев, Ново-Найденов – фашисты встретили донских казаков танковыми атаками, не смогли удержать этот рубеж и, потеряв около двадцати танков, откатились на второй рубеж, проходивший через Новостодеревский, Давлаткин и Шефатов.

Таким образом, донские и кубанские казаки, обогнув Ищерскую, нависли над тылами моздокской группировки фашистов. Клин прорыва углубился почти до ста километров, и нам долго пришлось догонять штаб Селиванова, который оказался уже в хуторе Чернышеве.

Пока мы ехали, я разговаривал с пленным. Он отвечал очень неохотно, несколько раз повторял, что не знает английского языка и не понимает по-русски, но потом разговорился.

Предложив ему папиросу, я попросил рассказать о себе.

– Я был строительным рабочим, господин офицер, – медленно, обдумывая каждое слово, говорил пленный. – В армию меня призвали еще в восемнадцатом году, когда генерал Людендорф начал свою операцию во Франции. Я служил тогда в армейской группе кронпринца Рупрехта, был под Ипром и под Амьеном, был четыре раза ранен и дважды отравлен газами…

– А после войны? – спросил я.

– После войны… жил на родине…

– Все время?

– Да, господин офицер, почти все время… потом я немножко работал в Йене…

Меня все время подмывало спросить, где он так хорошо изучил английский язык, но я понял, что он это скрывает, и решил терпеливо ждать.

Мы стали говорить на посторонние темы. Случайно я упомянул, что недели две назад англичане и американцы высадили десант в Северной Африке. Пленный явно заволновался.

– Где? – переспросил он.

– В Северной Африке, – повторил я, – они послали туда много судов. В первый же день высадили десантные войска, уничтожили береговые батареи у мыса Матифа и взяли Сиди-Феррух.

– Сиди-Феррух?! – воскликнул Мауль. – Это в тридцати пяти километрах от Алжира!

– Да, кажется, – я сделал вид, что не придал его восклицанию никакого значения, – это возле Алжира, который уже занят. Кроме того, занят Оран, захвачен форт Санта-Крус…

– Бог мой! – закричал Курт Мауль. – Санта-Крус – это в Оранской бухте. Там всегда стояла лодка толстой Сюзи, нашей маркитантки тетушки Сюзи, у которой был такой крепкий ром…

Я снова сделал вид, что меня нисколько не удивили слова Мауля, и спокойно продолжал:

– А на ливийском фронте англичане взяли Бардию и Тобрук…

Но Курта Мауля не интересовала Ливия. Он нервно закурил папиросу, обнял колени и, покачиваясь от толчков машины, обернулся ко мне:

– Это правда, господин офицер, то, что вы сказали?

– Конечно, правда, Мауль.

– Бог мой! – растерянно повторил Мауль. – Сиди-Феррух, Санта-Крус… ведь я знаю там каждое дерево.

– Вы были в Африке? – спросил я.

– Сэр, – с гордостью ответил Курт Мауль, – я пятнадцать лет прожил в Африке, потому что я солдат французского Иностранного легиона.

– Это интересно, – заметил я, – расскажите, как вы попали в Африку.

– В Африку я попал в двадцатом году, после Версаля, когда солдату в Германии нечего было делать, а ничего другого я делать не хотел. Французы завербовали меня в Иностранный легион, и летом двадцатого года мы отплыли из Тулона в Алжир. В Африке я делал все, что приказывали офицеры: возил контрабандой золото, добывал страусовые перья и слоновую кость, расстреливал мятежных берберийцев, охранял медные копи между Браззавилем и Пуэнт-Нуар… В тридцать шестом году я вернулся в Германию, где меня посадили в тюрьму за службу в легионе, то есть за то, что я служил под знаменем вражеской Франции.

Курт Мауль прервал свой рассказ, так как мы остановились на берегу покрытого льдом озера, чтобы попоить лошадей. Пока шофер возился с машиной, а партизаны рубили прорубь, мы с Маулем присели на ступеньки нашего газика и закурили.

Мауль посмотрел на ледяную гладь озера, на поникшие, осыпанные инеем рыжие камыши, на заснеженные буруны, зябко потер руки и сказал:

– Тут очень холодно. В Африке было очень жарко, а в России очень холодно.

– А почему вас не направили в африканский корпус фельдмаршала Роммеля? – спросил я. – Ведь вы там были бы полезнее, не правда ли?

– Да, сэр, – тихо отозвался Мауль, – но дело в том, что больше половины африканского корпуса здесь.

– Где здесь? – не понял я.

– Здесь, в этой степи.

– Вы что, шутите? – сердито сказал я.

– Нет, сэр, мне в моем положении не до шуток. Африканский корпус здесь, в этой проклятой русской степи. Называется он «Зондерштаб «F».

И Курт Мауль рассказал мне историю корпуса «F», соединения, которое, ни разу не вступая в бои, шло за тылами генерал-полковника Клейста, дошло до Кавказа, было размещено между Ачикулаком и Ага-Батырем и предназначалось для выполнения особого военно-политического плана Гитлера.

Я попросил своих спутников задержаться на полчаса, они снова разожгли костер и стали подогревать вяленую баранину, а я сел рядом с Куртом Маулем и приготовился слушать его рассказ о том самом таинственном корпусе, который был так засекречен и так интересовал нас всех.

– Меня зачислили в этот корпус, – сказал Курт Мауль, – с первого дня его формирования, и я могу рассказать о нем очень много…

С трудом шевеля сведенными от холода грязными пальцами, пленный свернул из клочка газеты папиросу, зажег ее и затянулся крепким дымом.

– Должен вам сказать, – продолжал Мауль, – что до самой войны с Россией я спокойно жил в Йене и работал на строительстве дорог. И вот девятого августа прошлого года меня вдруг призвали и в тот же день отправили