Янакуна - Хесус Лара

Тем временем тата Тимуку все настойчивее требовал, чтобы ему дали нож, а посланный за ханпири еще не возвратился; ханпири жил далеко, и не всегда его можно было застать. Мама Катира продолжала расхваливать способности Митмаяны и предлагала пригласить ее. Но ответом ей было молчание: никто не сказал ни да ни нет...

Вскоре появился запыхавшийся посланец. Он пе­чально сообщил, что не нашел ханпири. Мама Катира настаивала на своем, и тогда кто-то из старших родствен­ников больного кивнул в знак согласия. Побежали за Митмаяной. Когда она пришла, тата Тимуку лежал без сознания. Вайра с первого взгляда поняла, в чем дело. Ей не раз приходилось наблюдать подобные случаи среди пациентов хозяина. Она приглядывалась к тому, как он их лечил, а иногда даже помогала: подавала лекар­ства или делала перевязку. Пощупав пульс таты Тимуку, Вайра приступила к лечению. Присутствующие со сдер­жанным любопытством наблюдали за Митмаяной. Она действовала иначе, чем ханпири. Когда она принялась размешивать в кружке какую-то белую пыль, многие испугались. Кто знает, что это за снадобье? Уж не дьявольское ли оно?

Через десять минут после того, как ослабевший боль­ной выпил лекарство, ему стало чуть-чуть легче. Мама Катира очень гордилась невесткой, которая не ударила лицом в грязь. Старуха даже забыла о небесных силах и считала, что своим исцелением тата Тимуку обязан исключительно мудрости Митмаяны. А как же иначе! Все убедились, что жена ее сына лечит не хуже городских врачей. Ни один ханпири не мог бы так быстро помочь умиравшему тате Тимуку. Какая удача, что Симу при­вел в селение эту необыкновенную женщину. И мама Катира впервые в жизни расплакалась от счастья, она благодарила богов, пославших ее сыну такую жену.

Между тем солидная доза слабительного оказала свое действие. Тата Тимуку вскочил и стремглав выбежал из хижины... Вернувшись, он уже не требовал ножа и не хватался за живот. Блаженно улыбаясь, он заснул спокойным сном. Родственники его, бросая удивленные взгляды на Митмаяну, стали расходиться.

Известие об исцелении таты Тимуку не только об­летело все хижины селения, но и проникло за его пределы. Оказывается, Митмаяна была не такой уж плохой, а они-то ее ругали! И кто это распустил про нее такие неспра­ведливые слухи? Нехорошо получилось, очень нехо­рошо...

В селении проживало около двухсот человек, и не проходило недели, чтобы в какой-нибудь хижине не было больного. Особенно часто хворали дети. Ханпири не всегда мог справиться с болезнью: если заболевал чело­век молодой и полный сил, заклинания обычно помогали, но старикам и детям они чаще всего не приносили пользы. Раньше и сами больные и их родственники покорялись судьбе, однако с тех пор как Митмаяна вылечила такого глубокого старика, как тата Тимуку, ее звали к больным старикам и детям охотнее, чем ханпири. Всем очень нра­вилось, что Митмаяна не только лечила, но и очень вни­мательно относилась к больным. Она не кричала на них, как ханпири, и никогда не требовала платы вперед. Зато, когда после ее лекарств больной выздоравливал, благодарные родственники сами приносили ей, кто что мог; кто дюжину яиц, кто курицу, а кто и ягненка...

Подобно лучу утреннего солнца, который, продираясь сквозь густые заросли, проникает на дно мрачного ущелья, Вайра все глубже входила в сердца жителей селения. Не только ее весьма поверхностные познания в медицине, но прежде всего большой жизненный опыт приносили людям ощутимую пользу. Вайра стояла неиз­меримо выше бедных обитателей Пуны, и они вскоре прониклись глубоким уважением к ней.

Вайра тоже очень изменилась, стала общительнее. По вечерам или во время лечения она охотно рассказы­вала все, что знала о жизни в долине и в городе. Свои рассказы она пересыпала остроумными шутками, но было в них и такое, что заставляло людей призаду­маться. Несмотря на молодость Вайры, даже мужчины часто обращались к ней за советом по хозяйству или по семейным делам, а уж о женщинах и говорить нечего. Так росло влияние Вайры. Особенно важным было то, что она умела читать, писать и свободно говорить на юрах сими124[124]. Не раз это помогало индейцам при пере­говорах с хозяевами асьенды. Поэтому не удивительно, что пеоны стали относиться к Вайре не только с уваже­нием, но почитали ее за существо высшее и необыкно­венное. Однако прозвище Митмаяна за ней сохранилось, хотя и приобрело уже не пренебрежительный, а почти­тельный смысл.

И здесь, в селении, Вайра не оставила своей мечты, которая родилась у нее еще в городе: соткать пончо для Симу. Долгое время она собирала шерсть, потом сходила на рынок, купила красок и выкрасила мотки. Симу соорудил ей станок под навесом, выстругал и отполировал челнок, и она взялась за дело. Вайра твердо решила сделать своему мужу такое пончо, какого не было ни у кого в селении, и поэтому ей часто казалось, что ее работа никуда не годится; тогда она распускала готовую ткань. Случалось, что, разозлясь на свое неумение, она швыряла челнок, забрасывала в темный угол мотки и хва­талась за работу по дому. Но скоро она опять чувство­вала, что ее тянет к станку, и снова бралась за пряжу. Постепенно дело пошло на лад, и Вайра наконец доби­лась своего: пончо было готово. Как и следовало ожи­дать, Симу пришел от него в восторг, и не только Симу — все селение восхищалось работой Вайры. Когда Симу в первый раз появился в обновке, вокруг него собралась целая толпа, все разглядывали и трогали чудесное пончо. Ни у кого не было такого тонкого, красивого и яркого пончо! Молодые мужчины буквально лопались от зави­сти, каждый из них дорого бы дал, чтобы пощеголять в таком наряде.

Принарядив Симу, Вайра смогла подумать и о себе. Она накопила шерсти, купила красок и начала вя­зать льихлью. Вайра уже давно присматривалась к на­рядам местных женщин, больших щеголих, как и все женщины на земле, но их накидки ей не нравились. Под­бор красок она находила неудачным. Черные и крас­новатые или черные и голубые полосы, а по ним бе­лые и красные узоры — такое сочетание ей казалось скучным, оно не радовало глаз. Вайра вспоминала яр­кие краски долины, прекрасные и сочные, как цвета ра­дуги.

Льихлья далась Вайре нелегко, хотя она уже кое-чему научилась, когда ткала мужу пончо. Но вот на­кидка была окончена, и последовал такой взрыв восторга, которого не вызвало даже пончо