Янакуна - Хесус Лара

в назначенный день он минута в минуту пришел к дверям старого особняка. Просторный дом был обставлен с необыкновенной пышностью, роскошная мебель и тяжелые шторы показались Кантито великолеп­ными. Да, это, безусловно, первая ступень лестницы, по которой он пойдет к славе, а может быть, и к любви. Однако вместо красавицы, которой он собирался «сердце, как коврик, под ноги бросить», к нему вышла изящная, со вкусом одетая дама отнюдь не первой молодости, и красавицей ее никак нельзя было назвать.

Впрочем, первое неприятное впечатление скоро из­гладилось благодаря светским манерам дамы и ее уме­нию поддерживать беседу. Дама оказалась очень раз­витой и начитанной, она хорошо разбиралась в поэзии, едва ли не лучше, чем сам начинающий поэт. Она при­зналась, что ей надоели слезливые романтики, зато восхищалась Рубеном Дарио, Нерво, Хименесом и другими модными авторами. Но больше всего она любила французов. Бодлер, Банвиль, Верлен!.. Помните «Бедную Ли­лиан» и «Осеннюю песню»? Кантито внимательно слушал ее и не переставал удивляться, что под такой непривлекательной внешностью кроется поистине пре­красная душа. Прощаясь, она сказала своим мелодич­ным голосом:

- Приходите поскорей, сеньор поэт, и не забудьте принести свои стихи.

Эти слова целую неделю звучали в его ушах. Он сгорал от нетерпения познакомить ее со своими неиздан­ными творениями, которые, после того как он окончил Американский институт, некому было показывать. Това­рищи юристы были далеки от поэзии и ничего не пони­мали в стихах. Он выждал неделю — срок, по его мнению, вполне достаточный — и отправился к новой знакомой.

«Таинственная нимфа», как он восхищенно называл про себя даму, приняла его с той же простотой и непри­нужденностью, что и в первый раз. Из вежливости он не­которое время поговорил о французских поэтах, а затем начал читать свои стихи. Дама пришла в восторг, она дала блестящую оценку каждому стихотворению. Все, все без исключения были превосходно написаны и безу­словно интересны.

Молодой Кантито имел все основания гордиться своим новым другом. И если он любил когда-то поговорить о подвигах своих предков, то теперь единственной темой его разговоров стала эта необыкновенная женщина. Правда, его несколько смущало ее неблагозвучное имя — Марселина Атанасия, он находил его недостаточно поэ­тичным. Она была достойна имени более музыкального и изысканного, в его устах она превратилась в Марсель Атала.

Вечерние визиты в пустынный особняк очень скоро вошли у Кантито в привычку. Он не знал большего удо­вольствия, чем называть ее другом, этим нежным и вол­нующим словом. Несколько пугала поэта мысль о зна­комстве с матерью Марсель Атала — старой вдовой, придерживавшейся крайне консервативных взглядов и с глубочайшим презрением относившейся к выскочкам без рода и без грамоты о дворянстве. Пылкое вообра­жение поэта наделило старуху чертами необычными, для него она была персонажем из древнего сказания. Он за­ранее проникся к ней уважением, поскольку все еще не был представлен, и участил визиты к дочери, которые становились раз от разу длинней.

- Почему вы до сих пор не посвятили мне стихов? — спросила однажды вечером Марсель Атала.

Юноша смутился. Он, правда, восхищался своей Таин­ственной нимфой, но ему и в голову никогда не прихо­дило воспевать ее в стихах. Тем не менее он счел необхо­димым ответить:

- Сеньорита, только скромность удерживала меня...

Но когда Кантито взялся за перо, он почувствовал себя в весьма затруднительном положении. Разве можно говорить о молодости и красоте женщине, лишенной этих достоинств? Он написал стихотворение, восхваляв­шее ее ум и благородство, но оно вышло натянутым, и юноша разорвал его в клочья. После долгих и мучитель­ных поисков темы Кантито все же запутался в любов­ных сетях; надо сказать, что нежные чувства всегда вдохновляли его перо.

Хотя намеки на страсть и были легче утреннего зе­фира, однако, прочитав стихотворение, Марсель Атала затрепетала, словно над нею распростерлись крылья ар­хангела Гавриила. Таинственная нимфа залилась крас­кой, вся вспыхнула, но все же пролепетала:

— Я никогда не давала повода для подобных наме­ков...

Его самолюбие было уязвлено, однако, не желая сда­вать позиций, он взял обе ее руки в свои и взволно­ванно спросил:

- Вы считаете, что я недостоин вашей любви?

Резким движением она вырвала руки и смерила его презрительным взглядом, как и подобает каждой благо­разумной женщине. Сраженный ее негодованием, Кантито неуклюже раскланялся и вышел, проклиная свою не­ловкость. Он не спал несколько ночей подряд, его терзала мысль о том, что он так глупо лишился столь возвышен­ной дружбы. Кантито чувствовал себя поистине несчаст­ным, в сердце его было пусто и тоскливо. Желая хоть немного облегчить свою тоску, он по нескольку раз в день прохаживался мимо особняка таинственной нимфы. Однажды вечером он увидел ее на балконе, она улыбнулась ему, мир был восстановлен.

Теперь молодой поэт знал, чего добивался. Нет, не­даром он говорил себе, что здесь его ожидает любовь.

Пускай Лицо ее было равнодушным, тело ее дышало соблазном, и вообще она не походила на холодную, бес­чувственную женщину. В один из; вечеров она была осо­бенно трогательна и нежна, словно беззащитная голубка. Как хищный коршун, бросился он на свою жертву.

С той поры не проходило ни одной встречи, чтобы Таинственная нимфа не превращалась в голубку, а мо­лодой поэт в хищного коршуна, пока наконец со сле­зами на глазах нимфа не сказала, что беременна. В тот вечер и коршуну и голубке было не до ласк. Выдержав целую бурю, поэт удалился, он решил больше не возвра­щаться. У него не хватало мужества выносить ее горькие упреки. Он не любил ее и раскаивался в том, что заста­вил ее страдать.

Но через некоторое время Ботадо Кантито старшему нанес визит некий важный господин, очень элегантный и с безукоризненными манерами. В зале, куда его про­вели, казалось, взошло солнце, и сразу стала заметна невзрачность пыльной комнаты.

Увидев гостя, бедный поэт чуть не умер от страха, он хотел одного: чтобы земля расступилась и поглотила его. Но каково было удивление юноши, когда, проводив посетителя, отец стремительно вбежал к нему в комнату и радостно раскрыл объятия.

- Спасибо, сын! — восторженно восклицал он. — Спасибо! Ты возвысил наш род!

Отец еще долго не мог успокоиться. Его глаза бле­стели. Он задыхался от волнения.

- Но что случилось, отец? — выдавил из себя Кан­тито.

- Теперь все в порядке... Ты должен немедленно жениться, чтобы спасти честь сеньориты... Дядя сказал, у нее не только знатное имя, но и богатое приданое... Да, живой