Распознавания - Уильям Гэддис

— Ладно мальчик мой, я…

— Он однажды слышал, что где-то за большую цену ушел Фра Анджелико, и решил, что мне тоже надо сделать Фра Анджелико, выдать на-гора Фра Анджелико…

— Ну ладно…

— Как выпускать готовые лекарства. Он повернулся к Брауну. — Да вы знаете, почему я не могу его написать, написать Фра Анджелико? Знаете, почему? Знаете, как писал он? Фра Анджелико писал на коленях, он стоял на коленях со слезами на глазах, когда писал Иисуса на Кресте. И вы думаете я… вы думаете я…

— Ради бога, держи себя в руках. Нам предстоит работа.

— Работа? Работа? А вы думаете я… будто я там воздушные шарики пускаю…

— «Добиться хлеба может и Порок»{148}, сказал Бэзил Валентайн, потягиваясь и улыбаясь, глядя на них обоих.

— Ну ладно, Валентайн, что? Что там у тебя?

— Не у меня, мой дорогой Браун. У Поупа. Александра Поупа. «Но сыт Порок, а Честность голодна, Что ж! Разве…»

— Да я не про это, черт подери. Твоя идея…

Зазвонил телефон. Они стояли в прихожей и у стойки, и Ректалл Браун пошел к аппарату в прихожей.

— Ему, чтобы получить удовольствие от Александра Поупа, тот ну жен не меньше, чем самолично в ящике. Никогда такого не встречал Честно, в жизни бы не вообразил, что бизнес может жить в столь могу чей независимости от всех других способностей человеческого разума Бэзил Валентайн опустил голову на спинку кресла, выпуская дым к по толку и глядя, как он туда поднимается. — Ранее, знаешь ли, он упоминал идею о фабрике романов, этакой сборочной линии писателей, где у каждого своя особая небольшая работа. Массовое производство, сказал он, причем по вкусу публики. Но не так уж абсурдно, сказал Бэзил Валентайн, вдруг придвинувшись.

— Да, я… я знаю. Я знаю.

— Когда я рассмеялся… но в его руках, знаешь ли, это не так уж и смешно. Совсем недавно он начал такой бизнес: подавать романы комитету общественного мнения, срезу читателей, они дают свое мнение — и автор соответственно вносит изменения. Всё бестселлеры, разумеется.

— Да, Боже правый, представьте, если… подавать им картины, этому срезу? Уберите это… Тот цвет… Те линии, и… Он провел рукой по лицу, — Можно изменить линию, даже не прикасаясь к ней. Нет, продолжил он после паузы, и Валентайн пристально следил за ним, — в его руках ничто не смешно. Все становится очень… реальным.

— О, он и тебе прочитал свою лекцию? «Бизнес — это сотрудничество с реальностью», эту? О чистящем средстве — химикате, который можно купить за три цента галлон, а он продавал бутылку в шесть унций за четвертак? Его меловая зубная паста? Его хлопья на завтрак, от которых у людей спазмы толстой кишки? А он рассказывал о старушке, у которой был спастический колит от его слабительного, побочного продукта бог весть чего. Ее дело выставили из суда. Уморительная история, он ей развлекает, когда выпьет. До сих пор гребет лопатой благодаря какому-то простому химикату, который женщины принимают во время менструации: столь деликатная потребность, что из-за стыда и секретности получалось продавать его по заоблачным ценам…

— Да, секретность.

— Что?

— Эти картины, продажа этих картин, секретность.

Валентайн усмехнулся. — Ну разумеется, он бы не справился один. За него работают другие, идеи подают другие. Кто, по-твоему, объявил об этой картине в этой стране? Он показал на раскрытую репродукцию. — Ты читал?

— Где?

— В газетах. Нет, ты, если на то пошло, наверняка и газет не видишь. Значит, он тебе не рассказывает? Ну разумеется нет. Это же может помешать.

— Помешать? чему?

— Твой работе, разумеется, он прямо трясется над твоей защитой. Я так понял, ты предан работе не меньше, чем средневековые фальсификаторы античности. Валентайн говорил быстро и жестко. — Верный искусству, так сказать?

— Верный… да, это как сказать «верный своему раку».

— Не расстраивайся, не бери его в голову, с его определениями реальности.

— Но вот что странно, это сначала звучит так правильно, а потом, если послушать, и… Да, он понимает реальность.

— Он не понимает реальность. Бэзил Валентайн встал, замер, схватившись за лацканы, и посмотрел на осунувшееся лицо напротив. — Ректалл Браун и есть реальность, сказал он, и после паузы, когда никто из них не двигался, повернулся на мыске и неспешно углубился в комнату. — Это совсем другое, добавил он через плечо и остановился закурить.

Голос Ректалла Брауна доносился отдельными фразами телефонного разговора, один раз, — Ни долларом больше, черт подери…, а в другой, — Черт подери, ни долларом меньше.

— Но позволь тебе рассказать, как нашли этого ван дер Гуса. Тебе может понравиться. Его отвезли в Лондон, втайне конечно же, и дополнили темперой, после чего вернули в Америку, — грубая зарисовка на клеевой основе, смывается мгновенно. Настолько зримая халтура, что ее обнаружили даже на таможне. Как бы это их ни огорчило, бедолаг, ведь они получают десять центов со всего, в чем могут доказать копию или подражание. Но под верхним слоем нашлось подлинное, беспошлинное, оригинальное произведение искусства. Собственно, за экспертизой обратились ко мне. Видишь, как мы доверяем твоей работе. И, конечно, все соблюдали «коммерческую тайну» владельца, то есть где он ее достал. После этого происшествия люди были расположены поверить в подлинность.

— Но… почему? Ведь нет законов, правда же, против…

— Это не вопрос закона, мой дорогой друг, сказал Валентайн, возвращаясь к столику. — Реклама. Реклама.

— Но такая вещь, такая… такая картина…

— Такая картина, или тюбик зубной пасты, или слабительное, вызывающее спастические колики. Без рекламы не продать ничего. Люди! Валентайн снова отвернулся, начал ходить туда-сюда. Говорил он быстрее, с точностью раздражения, словно не смел прерываться из страха, что доводы отвергнут раньше, чем он дойдет до сути, или что он будет колебаться и потратит драгоценные мгновения до возвращения Брауна. Даже латынь скатывалась с его языка с родной четкостью, когда он сказал, — Ты помнишь максиму, Vulgus vult decipi, ergo decipiatur[109]? Да, если хотят обманываться, пусть обманываются. Ты видел его руки? резко спросил он, вдруг остановившись у края столика. — Руки Брауна, когда он сидит с ними на коленях? И его бриллианты? Как большая рыхлая жаба, «…подобен ядовитой жабе, что ценный камень в голове таит»?{149}

— Но все это…

— Да, вспомни традицию, что лежит за тобой, продолжал Валентайн, отвернувшись. — Луций Муммий, и та знаменитая история, где он приказывает своим людям нести добычу из Коринфа в