Распознавания - Уильям Гэддис

— Бизнес, мой мальчик. Бизнес.

Ко времени, когда они вошли; Бэзил Валентайн уже удалился в ванную на первом этаже, где вымыл руки. Он вытер их медленно, глядя на себя в зеркало. Затем пригладил волосы на затылке кончиками пальцев, задержался оттянуть вниз брюки по бокам (как женщина перед тем, как войти в комнату, поправляет пояс) и вышел с протянутой в приветствии рукой с хорошим маникюром.

Для Бэзила Валентайна, чувствующего настроение каждой связки на своем лице и контролирующего выражения, чтобы выдать не больше, чем хотелось, — чье удивление проявлялось с выпестованной предосторожностью, — лицо гостя стало шоком. Хоть и такое же неподвижное, оно словно находилось в постоянном движении, не в изумлении или недоумении, но нескончаемом мгновении удивления — удивления, возможно, не вещам или событиям перед ним, а собственному постоянному обнажению. Рука, которую сжал Валентайн, быстро удалилась, возвращенная, как создание, которое хозяин не смел выпускать на волю. — Как поживаете, я… я думал, вы Фуллер, когда я… только что. Ректалл Браун стоял с рукой на его плече. — Я просто… привык видеть здесь Фуллера.

— Ужасно жаль, боюсь, ничего не могу с этим поделать. Мне не дано даже фуллеровское владение речью, сказал Бэзил Валентайн, а затем улыбка покинула его лицо, когда он понял, что человек повернулся к нему спиной и отправился к одному из кресел перед камином, где встал, глядя на столик, и положил книгу в руках перед тем, как сесть.

— Где Фуллер? спросил он. Посмотрел на них, и Бэзил Валентайн замер, глядя в запавшие зеленые глаза, пронзительно смотрящие из морщин лица, тут же отвернувшегося от него к Ректаллу Брауну, который ответил: — Фуллер занят.

— Что вы… вы опять его наказали?

— Он трудится над распятиями, сказал им обоим Ректалл Браун. — У него их двадцать из слоновой кости, прекрасный тринадцатый век, размягченные в уксусе, чтобы резать, и снова затвердевшие в воде. Я ему сказал, если он хочет, чтобы его молитвы исполнились, надо всего-то тереть их потной рукой. Думаю, от ниггерского пота они пожелтеют не хуже, чем от чего угодно.

— Тебя не волнует… надежность Фуллера? спросил Валентайн.

— Да он не знает, что делает. Я тут дал ему большую раму и велел втереть птичий помет в червоточины и повесить у себя в дымоходе, так вы бы его видели. Один Бог знает, где он берет птичий помет. Приносит в маленьких белых свертках. Ректалл Браун стоял, разворачивая во время речи сигару.

Бэзил Валентайн предложил сигарету через столик, взял одну сам и положил портсигар между ними. Затем подержал протянутую зажигалку, в ожидании.

— Яйца. Он же раздобыл мне яйца, да?

— Твои свежие деревенские яйца, только вчерашние. Они в прихожей, но какого черта они должны быть обязательно часовой свежести…

— Да, да, должны. Должны. Должны быть свежие.

— Яичная темпера? спросил Бэзил Валентайн, все еще протягивая зажигалку.

— Ну… ну да, откуда знаете? Он смотрел на Валентайна не дольше, чем нужно, чтобы закурить, и повернулся к Ректаллу Брауну с выражением, задававшим тот же вопрос. Тот ненадолго скрылся в дыму. Бэзил Валентайн воспользовался возможностью, чтобы хорошенько рассмотреть человека напротив. Волосы, коротко стриженные, четко подчеркивали очертания черепа — черепа квадратных пропорций. Темный пиджак без плечиков висел на теле, которое будто с трудом его поддерживало. Пальцы, тоже квадратные, постукивали друг о друга в дыму от узкой сигареты, плотно набитой вирджинским табаком, который предпочитал Валентайн, лежащей между ними в пепельнице.

Браун выступил из сигарного дыма и неловко сел. — Адски выглядишь, сказал он гостю.

Бэзил Валентайн внимательно наблюдал за ним. Тот таращился на столик, и его губы едва шевелились, проговаривая Soberbia, Ira, Lujuria, Pereza… — Потому что я… адски вкалывал, сказал он, глядя на Бэзила Валентайна, быстрый нервный взгляд, брошенный так же, как и слова — отдельные непосредственные звуки. Когда никто не ответил, он сказал: У вас здесь слишком жарко, и посмотрел на Брауна, словно просил объяснить все, что не входило в это наблюдение. Браун ухмыльнулся. — Для картины? резко спросил он.

— Просто слишком жарко. Это мертвое паровое отопление. Он снова опустил взгляд.

— Теперь, когда ты наконец добрался, сказал Браун, — можем начинать.

— Да, я опоздал. Я спал.

— Спал сейчас? резко спросил Браун.

— Да, я… я работаю по ночам, вы же знаете, и я… Не представляете, как я порой голодаю по ночи, сказал он вдруг, глядя на них обоих. — Порой кажется, будто она… не наступит вовсе, и тогда я пытаюсь спать. Ждать. Когда я учился в школе, школьником, продолжил он быстро, — у нас было написано в табеле: «Решай! Вновь голубой день — перед тобою. Не делай дребедень его судьбою»{146}. Понимаете? Это… это очень огорчительно, этот «голубой день»… Понимаете? сказал он, глядя на Валентайна. Потом опустил глаза на журнал, раскрытый у того на коленях. — Это… я не знал… я не видел этой репродукции.

— Присядь, мальчик мой, расслабься, мы…

— Я… простите меня на минуту. Он оставил их сидеть и поторопился к двери, куда несколько минут назад уходил Бэзил Валентайн.

— Знаешь, пробормотал Валентайн, подняв перед собой цветную репродукцию, — теперь нетрудно понять, почему он никогда не приходит на выставки.

— Что ты имеешь в виду?

— Вот, посмотри. Он сошел прямиком с полотна.

— Ладно, ты только не начинай с ним. Понимаешь, что я имел в виду, с этим «голубым днем»? С ним надо осторожно, а то он закончит, как этот самый ван… ван… Ректалл Браун махнул рукой в бриллиантах на раскрытые страницы.

— Все хорошо, мой дорогой друг. Можешь сказать ван Гог. Ван Гог тоже сошел с ума. Совершенно, совершенно сошел с ума. Валентайн наклонился и положил журнал на столик.

Оба вскинули глаза, когда гость вернулся, сделав крюк к кафедре на другой стороне комнаты, где задержался ради бутылки бренди и бокала. Их он поставил на столик рядом с книгой, которую принес, и взял «Коллекторе Куотерли». Вполголоса прочитал подпись, — «…самое характерное выражение гения фламандской живописи, что словно придает нам обостренную силу зрения, в этой недавно найденной картине „Сошествие с креста", кисти мастера конца пятнадцатого века Хуго ван дер Гуса…» Это… ну нельзя назвать «самым характерным», кто бы ни…

— Валентайн тут хочет…

— Но «обостренная сила зрения», это я где-то видел. Да, создает то чувство излучения освещения, а не падения его извне, вы… вы так это понимаете?

— Да. Я это и написал, сказал Бэзил Валентайн, глядя ему в глаза.

— Это написали вы? переспросил он.

— И написал всерьез. Я вас поздравляю.

— Значит, вы знаете,