Распознавания - Уильям Гэддис

— Поездку?

— Да, боюсь, это я пришел попрощаться. Завтра я уже буду далеко, на пути домой.

— На Барбадос?

— Планирую отбыть завтра утром.

— Но Фуллер, то есть не как раньше, то есть ты уже несколько раз порывался…

— Планирую отбыть утром, твердо повторил Фуллер, обращаясь к собаке. Сунул перчатки под пальто. — У тебя еще лежит твой армянянин?

— О да, то есть всегда, куда он денется.

— Большая жалость, что семья не может его забрать в свою Арменению, где они живут, положить его в родную землю, где ему место.

— Семь лет. Он там, то есть тут, уже семь лет. Был, когда я купил эту лавочку, то есть бизнес. Я пишу его семье, но они не могут прислать из Армении плату за аренду, то есть за его… за то, что я его тут храню. Даже не уверен, что еще есть такая страна — Армения.

— Хотел бы я помочь ему вернуться на родину, сказал Фуллер, протягивая руку. — Прощай, добавил он. — Оставляю тебя Господу присмотреть за тобой. И армянянином.

— Прощай Фуллер, приходи вечером в четверг, если сможешь, будут большие… то есть… Коротышка ждал величайшего дня в своей карьере, когда ему передадут на последнее бритье и одевание хозяина Фуллера, а Фуллер, конечно, проследил бы, чтобы работа досталась именно ему. Они это даже не обсуждали. И тем не менее оба понимали. Фуллер уже не раз репетировал эту сцену в своем нетерпеливом воображении. — Прощай Фуллер, сказал гробовщик с разочарованием в голосе. — Присылай открытку с картинкой, Фуллер.

Черные спутники вернулись и услышали, как в коридорах отдается «черт подери» хозяйского голоса. Когда Фуллер появился в дверях, его приветствовали тем же.

— Черт подери, Фуллер. Ты хоть знаешь, который час? Пудель подбежал к Брауну и уткнулся в руку. — Ты опоздал. Где тебя черти носят? У этого проклятого гробовщика? Фуллер посмотрел на собаку, предавшую его прямо на его же глазах.

— Заглядывал поздороваться, cap, признался он.

— Неси стаканы, Фуллер. Потом ложись спать.

— Но мистер Браун я не хотел…

— Неси стаканы, Фуллер.

Через несколько минут он вошел с подносом в белых перчатках — с тремя стаканами, двумя чистыми полотенцами и ведерком со льдом. Все это он поставил на стойку в другом конце комнаты, за Ректаллом Брауном и Бэзилом Валентайном, сидевшими перед камином. Начал возиться у стойки. Потом Ректалл Браун заметил, что он еще здесь, ждет, как оптимистичная тень, за что бы зацепиться на свету.

— А перед сном, Фуллер, лучше отдай-ка тот билет.

— Билет, мистер Браун?

— Отдай билет в Утику штат Нью-Йорк.

Билет пожалуйста… мистер Браун?

Черт подери, Фуллер, дай билет, который ты купил этим утром в Утику.

Но мистер Браун я не хотел… Фуллера трясло.

— Фуллер!

Он медленно достал билет из внутреннего кармана, отдал. — Теперь иди спать. И чтоб без света. Помни: без света.

Фуллер посмотрел — на него, потом на пуделя, — и отвернулся, поплелся вверх по лестнице.

— Старый чокнутый ниггер боится темноты, сказал Ректалл Браун. — Говорит, к нему «приходят самые страшные создания во всей истории», рассмеялся он, разрывая билет до Утики. Обрывки бросил в камин. — Думает что угодно на пути к Барбадосу.

— Твои оккультные способности весьма впечатляют.

— Оккультные? — Ректалл Браун буркнул слово и так резко замер с сигарой между ними, что ее пепел упал на обюссоновский ковер, как серый помет. Он всмотрелся через толстые линзы и дым: бывали моменты, когда Бэзил Валентайн выглядел на шестнадцать, бывали дни, когда на шестьдесят. В профиль его лицо было сильным и гибким; но стоило повернуться анфас, как сейчас, и узость подбородка словно высасывала из лица столь внушительную силу. Со слегка седеющими висками, яркими, словно подкрашенными (хотя уже прошло время, когда могли бы сказать, что это преждевременно, и прошло время, когда их было нужно подкрашивать, теперь разве что иногда приходилось придавать тон черной краской), он напоминал очень моложавого старика: длинноватые кончики волос, идеально сидящий костюм в серую полоску, мягкая голубая рубашка из оксфордской ткани и тонкий черный галстук с едва различимым узором, вплетенным в шелк. Он поднял длинными пальцами золотой портсигар. Золото поблескивало на запонке.

— Откуда ты знал? что у него билет до Утики?

— Этим утром он меня спрашивает так вкрадчиво: «мистер Браун, а в месте под названием Утика принимают деньги Соединенных Штатов Америки?» Ректалл Браун рассмеялся, а Бэзил Валентайн улыбнулся, достал из портсигара сигарету и положил его на низкий столик перед собой. На золотой поверхности была длинная надпись, стершаяся почти заподлицо, и он провел по ней пальцем, прежде чем оставить портсигар на накрытой стеклом картине — на тонкой колонне, разделяющей картину на Avaritia и Invidia. Закуривая, чуть перевел взгляд к середине стола и выпустил струю дыма в полураздетую Фигуру с поднятой покалеченной рукой. — Тут слишком тепло, сказал он наконец.

— А мне так нравится.

— Не для тебя, не для тебя. Я думал не о тебе. Картины, мебель. Это отопление покоробит все, что у тебя есть.

— Я раньше продам. Да и какая разница? Кто их купит, тоже будет держать в доме с паровым отоплением. Ректалл Браун растер пяткой обюссоновкую розу, повернувшись на каблуке через комнату к стойке.

Это была небольшая шестиугольная кафедра, уставленная бутылками. Резкие дубовые листья и накрепко пригвожденная фигура Христа на внешней поверхности (дававшая ему повод заметить, — Он был невинен, а его прибили) темнели от потеков джина. — Джин?

— Я бы предпочел виски. Бэзил Валентайн не отрывался от придвинутого к себе и вновь открытого на столе журнала. Он разглядывал репродукцию на двухстраничном развороте в середине, и его губы двигались. Затем он отодвинул раскрытый «Коллекторе Куотерли» и резко встал, возмущаясь: — Он всегда так опаздывает? забрав стакан из тяжелой руки с двумя бриллиантами.

— Нервничаем? рассмеялся Браун этот звук не пошел дальше горла — и опустился обратно в кресло. — С таким, как он, нельзя ожидать, чтобы…

— Тебе успешно удавалось не допускать нашей встречи, перебил Бэзил Валентайн. — Можно подумать…

— Главное, при нем следи за языком, пробормотал Ректалл Браун с кресла, которое заполнил собой, и Валентайн, бормоча что-то себе под нос, повернулся к нему спиной и бросил сигарету в камин и так стоял, глядя на буквы, вырезанные под каминной полкой.

Камин был массивной елизаветинской работой, громоздкой, как и вся мебель, — стулья на ковре от стены до стены, два трапезных стола, придающих помещению вид закрытого мужского клуба, но только на первый взгляд: ведь всюду проглядывал Ректалл Браун, владелец и хозяин. Не одного гостя тянуло сделать