Распознавания - Уильям Гэддис

— Кто?

— А ты как думаешь, кто? Твой протеже?

— Мне нравится это лицо. Он провел по нему большим пальцем. Блеснули бриллианты; и Бэзил Валентайн поднял к ним руку, но сдержался и вернул ее пустой к другой. Браун повторил свое движение большим пальцем.

— Застрахована?

— От пожара и кражи.

— От подделки?

На это Ректалл Браун поднял лицо. — От подделки? переспросил он. — От подделки? Потом рассмеялся. — Им ничего не доказать. Никому. Когда столько экспертов облазили ее со своими лупами…

— Знаю, я сам видел. Даже помогал им, знаешь ли, Валентайн улыбнулся. — Изучать фрагмент размером с булавочную головку в поляризованном свете под микроскопом, определяя, изотропный слой или анизотропный, буриться через слои краски…

— Здесь никто не сможет доказать ни черта. Нигде нет доказательств. Но страховка… единственное, от чего не страхуют, это если с ней что-то случится само по себе. С краской.

— Внутренний порок.

— Что?

— Они могут не волноваться о таких… старых? Забота, с которой писали эти, все еще… трехногий человек Веласкеса? Неважно. Когда краска стареет, она становится прозрачной, и тогда, бывает, через нее просвечивает измененное произведение. Но, разумеется, никто не застрахует от внутреннего порока. Многие современные художники вносят внезапные изменения, повинуясь полной неуверенности в том, что они делают, — что сами зовут вдохновением, — и пишут поверх слоев. Довольно скоро краска, разумеется, просвечивает.

Браун смотрел на пальцы с хорошим маникюром, лежащие на углу журнала, когда Валентайн, выпрямив и подтянув к себе ноги, извернулся снова приглядеться к репродукции. — Как-как ты сказал?

Внутренний порок, повторил Бэзил Валентайн, поднимая взгляд. В него тут же впились глаза без центра, от которого можно было бы уклониться. Никто не страхует от внутреннего порока, ровно повторил он. «Коллекторе Куотерли» резко сунули к нему. Ректалл Браун откинулся на спинку; одна рука сомкнулась на незажженной сигаре, как кулак.

— Прости, сказал Валентайн, жестом предлагая вернуть журнал, — ты не закончил?..

Ректалл Браун посмотрел на него и вдруг спросил, — Это кольцо, что это? Где ты его взял?

— Это? Мой дорогой друг, ты видел его тысячу раз. Печатка. Это может быть печать очень старинного семейства.

— Очень старинное семейство! пробормотал Браун, отворачиваясь.

— С девизом, не унимался Валентайн, — вроде того, на который ты сейчас смотришь. Dominus providebit[108]? Он бросил взгляд на камин. — Да…, откинулся на спинку и закурил сигарету. Пустил легкий дым над столиком, протянул левую руку на подлокотнике. На ней слабо поблескивали золотые волоски. — Золотые кольца были особенным украшением эквитов, знаешь ли. Так они отличали себя от плебса.

Ректалл Браун встал. Молчал, пока не налил себе еще. Затем требовательно бросил, — Зачем тебе говорить с ним о своей идее? Ты даже со мной о ней не говоришь.

— Здесь нечего предвкушать, покамест. Просто мысль для нового произведения, если он считает себя готовым. Какой толк говорить, пока мы не узнаем его мыслей? А вы с ним, должно быть, после стольких работ уже накоротке, добавил он, когда Браун прошел через всю комнату обратно.

— Не думаю, что нынче он видится с кем-то, кроме меня.

— Блестящая светская жизнь. Вы о чем-то говорите?

— С ним я могу сидеть и не говорить. Ректалл Браун сел, уставился на низкий столик перед собой. — Никогда таких не встречал. Но мы говорим, исправился он. — Когда есть дело, мы говорим.

Бэзил Валентайн пригладил пальцами кончики волос на затылке. — Должно быть, доводишь его до белого каления? У тебя только дело, дело, дело.

— Кто-то же должен вбить ему это в голову. И что тут такого, черт побери? Когда кажется, будто он забывает, что делает. Какого черта — когда работаешь, как он, можно потерять связь с миром, никакого чувства реальности не останется.

— Если оно у него, разумеется, было. Знаешь ли, Браун, если бы меня угораздило принять тебя за ученого человека, я мог бы тебя обвинить в поддержке той иллюзии, будто бы с реальностью сталкиваются только при совершении зла. Это последний писк моды. Бэзил Валентайн сидел, поводя большим пальцем по стершейся надписи на золотом портсигаре и глядя на Ректалла Брауна, снова уставившегося на лодыжки перед собой, толстые под черным шелком, с белым узором на носках. — Как так вышло, что я с ним не встречался все это время? спросил он наконец.

— Причин хватает.

— Причин хватает?

— Я не хочу, чтобы ты ему мешал, сказал Ректалл Браун.

— Мешал?

— Просто не хочу, чтобы ты пудрил ему мозги, быстро заговорил Браун. Потянулся за бокалом перед собой.

— Знаешь, сказал Валентайн, ссутулившись за сигаретой, — ты так говоришь, будто он твое имущество. Как Фуллер… или это создание. Он показал на собаку, поднявшую лапу и снова приступившую к вылизыванию. — Вот единственное действительно невыносимое в женщинах, верно. Все — всегда такие мокрые.

— Просто не хочу, чтобы его отвлекали от работы.

Бэзил Валентайн встал. — Странно же ты обо мне думаешь.

— Ни о ком я не думаю. Это работа.

— Знаешь ли, Браун, ты словно страдаешь от того же заблуждения, в котором проводит жизнь большинство. Что все остается как есть. Удивляюсь тебе, правда. Он сел, опершись на подлокотник. — Скажи-ка, продолжил он хирургически, — в чем же, как ты ожидаешь, я ему помешаю?

— Я не ожидаю, так что не мешай. Просто не лезь ему в голову со своей заумью, своими мудрыми цитатами на чужих языках, которым тебя научили иезуиты, которые только ты и понимаешь, и… ты чертовски хорошо понимаешь, что я имею в виду. Пусть занимается делом. Ректалл Браун выпил и сидел, держа бокал и глядя прямо перед собой.

— У тебя никогда не играет музыка, да.

— Она меня нервирует.

— Да. Да, думаю, понимаю. Скажи-ка… Бэзил Валентайн помолчал. — Как по-твоему… Он, по-твоему, счастлив за своей работой?

— Счастлив? спросил Браун, подняв глаза впервые за несколько минут. — У него столько денег, что он может на луну слетать, если захочет.

Бэзил Валентайн улыбнулся, кивнул. — Carmina vel caelo, начал он четкими слогами, когда раздался звонок и Ректалл Браун пролил на Invidia, поставив бокал на столик Семи смертных грехов.

— С неба на землю луну низвести заклятия могут. Порой, мой дорогой друг, продолжил он говорить со спиной Ректалла Брауна, удаляющейся через комнату, — не верится, что ты заглядывал в Вергилия. Затем, пока он сидел, уставившись перед собой, его глаза снова утратили жидкое свойство благодушного безразличия. Он сложил руки под подбородком, так что золотая печатка на левом мизинце почти коснулась губ. Он не двигался, пока не услышал в коридоре голос. — Что вы… зачем вы хотели, чтобы я выбрался, проделал такой