Цвета истины - Кристин Ханна

Не успел отец ответить, как распахнулась входная дверь, раздались быстрые шаги, кто-то звал ее по имени.

В гостиную влетела Аврора:

– Виви-Энн, я только что услышала новости! Ты в порядке?

Виви-Энн бросила на отца быстрый взгляд и почувствовала, как выпал последний кирпич из стены ее детства. Впервые она не просто смотрела на него – она его видела.

– Мне тебя жаль, – сказала она, и он вздрогнул.

Она прошла мимо него рука об руку с Авророй. Они вышли из дома в лососево-розовый вечер.

– Что это было? – спросила Аврора.

– Он мудак, – сказала Виви-Энн.

Аврора широко улыбнулась:

– Вовремя же ты сообразила.

– Как я этого раньше не понимала?

– Мы видим только то, что хотим видеть.

Виви-Энн обняла сестру и прошептала:

– Спасибо, что пришла.

– Ты как?

– Я знала, что так и будет. Может быть, надеялась на другой исход, но знала.

– А Ноа?

Виви-Энн вздохнула:

– Он плохо перенесет эту новость. Он позволил себе верить.

– Что ты ему скажешь?

Она сейчас не могла думать об этом разговоре.

– Я не знаю. Слова ничего не стоят, когда ты ждешь. – Она оборвала фразу, не в силах закончить мысль. – Наверное, скажу, что люблю его. Что еще остается?

Я даже не успел по-настоящему обрадоваться когда узнал, что папина ДНК не соответствует образцу, найденному на месте преступления, как тетя Вайнона подложила бомбу: прокуроры борются за то, чтобы оставить его в тюрьме.

«Но он же невиновен», – сказал я.

А она такая: если бы его осудили на основании анализа ДНК, то, может быть, теперь бы и освободили, но против твоего отца было множество улик.

Но дело все равно движется. Тетя Вайнона подала свое ходатайство, а прокуроры свое, и на следующей неделе мы все отправимся в суд и посмотрим, как все пойдет, но я уже разобрался, что к чему. Тетя Вайнона поговорила со многими юристами, и они все твердят одно и то же: попробовать надо, но особо ни на что не рассчитывайте. Прокурорша заявила газете, что, может быть, отец убил эту женщину из ревности, потому что она трахалась с другим мужиком.

Они в любом случае найдут возможность его обвинить.

Забавно, миссис И., вы уже год не читаете, что я пишу, а мне все равно кажется, что читаете. Я бы сейчас все что угодно отдал за один из ваших дебильных вопросов типа: «Кто я такой?», или «Чего я хочу от жизни?», или «Как завести друзей?».

Обо всей этой школьной ерунде намного легче думать, чем о моей настоящей жизни. Вот бы сейчас сесть и обсудить все это с Сисси. После разговоров с ней мне всегда легче. Но ее отец (лицо у него как жопа) думает, что я какой-то террорист, и не разрешает нам общаться после школы. Поэтому, когда я не в школе, время идет медленно.

Хорошая новость в том, что я больше не срываюсь. По крайней мере, не срывался, когда думал, что папа скоро выйдет из тюрьмы.

Кто знает, что я буду делать теперь?

Сегодня, пока я кормил лошадей, Ренегат подошел к забору и так толкнул меня носом, что я упал. Вообще, странно, потому что обычно он стоит поодаль и смотрит, как я кидаю ему сено. Он единственная лошадь, которой как будто плевать на еду. После того как он толкнул меня в лужу, я на него заорал и бросил сено ему прямо в морду.

Тогда ко мне подошла мама. Я ей сказал, что этот мерин психованный, а она такая: «Я тебе когда-нибудь рассказывала о том дне, когда я спасла Ренегата?»

Я ответил: «Ты говорила, что он голодал и все такое». Я все еще сердился из-за всего, из-за этих отстойных судов, из-за того, что отец не хочет со мной встречаться, а лошадь меня в грязь толкнула. И на маму я злился по многим причинам. Думаю, я уже давно на нее злюсь.

Она положила руки на верхнюю перекладину забора, глядя на этого потрепанного жизнью черного мерина, как будто он какой-то особенный. «Твой отец, если бы захотел, заставил бы эту лошадь “Лебединое озеро” танцевать, – сказала она. – Я никогда в жизни не видела такого наездника».

Вот бы подобрать слова, чтобы описать, что я тогда почувствовал. Типа как ты первым в мире увидел новую версию компьютерной игры. Я ей сказал: «Ты мне раньше об этом не говорила». А она такая: «Я многим с тобой не делилась, а зря».

Она сказала, что когда я был маленьким, я плакал каждое утро, пока папа не брал меня на руки. «Он тебе что-то шептал, – сказала она. – Я не знала что, но ты ждал этих слов». И еще, улыбаясь, сказала, что все звали меня папиным сынком и, похоже, так оно и осталось.

Я сказал: «Наверное, из тюрьмы он так и не выйдет», и мама просто кивнула, так что я спросил, сразу ли она это поняла. Она сказала, что тут никогда нельзя знать наверняка, но что она гордится мной за то, что я так старался.

И я спросил: «Тогда почему же мне так плохо, если я все сделал правильно?»

Мама обняла меня и сказала, что иногда в жизни так бывает.

Мы долго так стояли и просто смотрели на Ренегата, который даже не подошел к сену.

«Почему он так стоит? – спросил я. – Почему ведет себя как дурной?»

«Он долго ждал, пока Даллас вернется».

Очень странно, но я как будто это уже знал и, посмотрев на мерина, увидел что-то типа грусти в его глазах.

«Вот почему он такой бешеный, – тихонько сказала мама. – Ждать – это тяжело».

Я сказал: «Хотел бы я знать, как перестать ждать».

А мама такая: «Я тоже, дружочек, я тоже».

Глава двадцать восьмая

Вайнона чувствовала себя разбитой. Она сутки работала без перерыва: перечитывала протоколы суда, репетировала свое выступление, готовясь, возможно, к самому важному дню в своей жизни.

Всего лишь месяц назад она была бы уверена в исходе сегодняшнего заседания. Тогда она верила, что мир устроен предсказуемо, а результат можно предвидеть, исходя из понимания предшествующих событий.

Но теперь она поумнела. Упорство прокуратуры в сохранении обвинительного приговора доказало правоту Виви-Энн. Прокуратура привела даже дурацкий аргумент, что приговоры должны быть окончательными, – как будто надежность судебных решений важнее, чем справедливость. Даже если на свете и существует такой зверь – абсолютная истина, ее нельзя посадить в клетку, и уж точно она не водится в здании