Отчий край - Константин Федорович Седых

– Кто это был? – дружно спросили ребята.

– А вот угадайте!

– Никула Лопатин! Семен Забережный! – послышались голоса.

– Нет, ребята. Это не они. Это выступил перед вами Василий Павлович Попов.

Услыхав фамилию новосела, захлопал весь зал.

После этого на сцену вышел Семен Забережный. Он поблагодарил за организацию вечера Людмилу Ивановну и всех, кто принял в нем участие.

– Нам надо такие вечера почаще устраивать, Людмила Ивановна. Надеемся, что вы и впредь будете помогать нам строить новый быт, по-новому жить, по-новому веселиться… А теперь, товарищи молодежь, можете заняться плясками и играми. Гармониста мы вам на сегодня хорошего подыскали. Давайте веселитесь. Только смотрите, чтобы все было тихо-мирно, а самое главное, как сказала Людмила Ивановна, – культурно.

Сразу же Людмила Ивановна подняла школьников и свела по домам. Скоро разошлись за ней и все партизаны. Не ушел только Никула Лопатин. Он был польщен и взбудоражен тем, что услыхал свою фамилию, когда школьники разгадывали, кто был звукоподражатель.

– Ребятишки-то, паря, каковы! – не раз он приставал к Ганьке. – Они меня первым назвали, думали, что это я постарался. Они знают, что я не хуже Попова могу эти фокусы выкидывать.

– Что же тогда не выкидывал?

– Да ведь не знал я, что можно и мне выступить. Уж я бы почище штучку отколол. Я бы распотешил народ…

– Ладно, мне некогда, – поспешил отвязаться от него Ганька, готовясь принять участие в плясках.

После этого вечер превратился в обыкновенную вечерку, только трезвую и оттого скучную до зевоты.

Первый вечер наделал в Мунгаловском много разговоров. Люди начали жалеть, что не побывали на нем, не послушали, как декламировала учительница, как читали стихи ребятишки и выдавал себя за всех домашних животных и птиц Василий Попов, ставший после вечера очень популярным человеком.

6

Лука Ивачев гнал на водопой свою рыжую корову и сухопарого с черной гривой на левую сторону гнедого коня. Было пасмурное, с легкой оттепелью утро. Медленно падал из редеющих туч снежок, мелкий и мягкий, как заячий пух. Лука с удовольствием дышал влажным, напитанным снежной свежестью воздухом. Всю ночь проиграл он в карты у контрабандиста Лаврухи Кислицына в жарко натопленной, полной табачного дыма избе. За неимением денег играли на китайские спички, покупая их у Лаврухи на золото и муку. За ночь Лука проиграл сто коробков спичек и нажил невыносимую головную боль от выпитого ханшина, в который Лавруха подмешивал для крепости табачный настой.

Возвратясь поутру домой, Лука выпил четыре стакана черного, как деготь, чая, разругался с женой, недовольной его ночными отлучками, и пошел рубить привезенный вчера из лесу хворост. Изрубив хворост на короткие поленья, сложил он из них поленницу и раньше обычного погнал на водопой свою живность. Он хотел поскорее разделаться со всеми делами, забраться потом на лежанку в запечье, укрыться с головой и хорошо отоспаться. Вечером он снова собирался к Лаврухе, чтобы сквитать свой проигрыш.

Прорубь на ключе, в которой поили скот, была не вычищена. Подряженный в прорубщики Никула Лопатин тоже провел всю ночь на картежном майдане, где так упился даровым ханшином, что свалился на полу у курятника и мертвецки заснул. Когда игроки расходились по домам, разбудить его не удалось. Все, кто побывали в это утро на ключе, кляли и ругали Никулу. Подступы к дымящейся проруби заледенели, на них легко было поскользнуться и упасть.

Сухопарый конь, подкованный на все четыре ноги, сумел добраться до проруби. У него хватило догадки опуститься на колени и кое-как дотянуться до воды. Но корова дважды падала, больно расшибалась об лед и не сумела даже приблизиться к недоступной воде. Напоить ее можно было только из ведра, а его у Луки с собой не было. Пришлось ему стоять и ждать, пока не появится какая-нибудь девка или баба с ведрами. Время шло, а они, как назло, не появлялись. Конь давно напился и ушел домой, а Лука и его костлявая, неряшливая от слабости коровенка все еще ждали у проруби.

Наконец с бугра спустилась к ключу с ведрами на кривом коромысле жена убежавшего за границу гвардейца Лоскутова. Это была молодая и красивая казачка в белом шерстяном полушалке, в черных аккуратных валенках. Звали ее Марьяной. С постным лицом и стыдливо потупленными синими глазами, кланялась она при встрече строгим по части нравственности старикам и старухам, недоступно важная проходила мимо безусых недорослей в казачьих штанах. Но стоило ей повстречать усатого, неравнодушного к женским прелестям казака, как от всей ее монашеской скромности не оставалось и следа. Жадно и беззастенчиво разглядывала она его затуманенными глазами. Не улыбаясь и не краснея, искала ответного взгляда, как собака подачки.

– Здравствуй, Лука Иванович! – пропела она и оглядела его с ног до головы.

– Здравствуй, Марьянушка, здравствуй! – молодцевато приосанился Лука, загораясь от ее медового голоса и игривого взгляда. – Давно я тебя не видел, малина-ягода. Другие сохнут и старятся, а тебе ничегошеньки-то не деется. Какой замуж выдали, такой и осталась… Где у тебя гвардеец-то?

– Известно где – на чужой стороне.

– Не скучаешь без него?

– Всяко бывает. Молодые годы без мужа коротать не шибко весело. Он ведь где прибьет, а где и приголубит.

– Это, конечно, так! – самодовольно проговорил Лука. – Без мужика у бабы сплошной Великий пост. Надо бы тебе на время замену законному-то подыскать.

– И подыскала бы, да боюсь.

– Бояться нечего, муж врасплох не застанет.

– Я совсем не его боюсь. Свяжись с вашим братом, а жены потом глаза выцарапают. Все ведь вы, холеры, женатики.

– Это ты через край хватила!.. На твой век холостых хватит.

– Холостяков я терпеть не могу. Все они на одну колодку – сопливые и мокрогубые. Их еще учить да учить, пока толк получится.

– И все ты, ягода-малина, знаешь! – рассмеялся Лука. – В гости бы когда-нибудь позвала, что ли? Я завсегда с моим удовольствием… А теперь помоги моему горю – дай ведро корову напоить.

– Что ты, что ты! Ведро у меня чистое.

– Ну, корова тоже не поганая. Она почище нас с тобой. Это не свинья какая-нибудь. Да потом я тебе это ведро на десять разов сполоснуть могу.

– Сполоснуть-то сполоснешь, да ведь корова у тебя вроде хворая. Одна кожа да кости. Вон у нее на хвосте какая беда висит, – показала Марьяна на примерзшую к хвосту коровы лепеху ее собственного навоза.

Лука невольно покраснел, злобно выругался.

– Вот черт! А я и не заметил этого. Спасибо, что сказала. Только ты не шибко надо мной насмешки строй. Корова у меня гнилой соломой довольствуется. Сена я не накосил. Мы белогвардейскую сволочь