Отчий край - Константин Федорович Седых

– Ладно, ладно! – напуганная его гневом, поспешила сказать Марьяна. – Бери ведро, я подожду.

Напоив корову, он несколько раз сполоснул ведро, отдал его Марьяне и заодно попенял:

– Смеяться надо мной нечего. Мне твои шутки – нож в сердце. Был я раньше житель, а теперь ни черта у меня не осталось. Все добро, какое было, пожгли да порастащили господа белопогонники…

Марьяна, нацепив ведро на коромысло, опустила его в низко стоящую в круглой проруби воду. Ведро глухо звякнуло и, не слетев с коромысла, окунулось в воду. Легко, словно это не стоило никаких усилий, извлекла она его оттуда, наполненное с краями, не расплескав ни капли. Когда, немного передохнув, брала ведра на коромысло, пришлось низко нагнуться. Лука прищурился от удовольствия, увидев, как обозначился под синей суконной юбкой ее широкий и круглый зад, как блеснуло белое кружево исподней рубахи. «Грех на такую бабу сердиться, – решил он с усмешкой. – Хорошо бы к ней салазки подкатить! Да ни черта оно не получится. Она только на язык крученая. С другим к ней не вдруг сунешься».

Марьяна попрощалась с ним и медленно пошла в бугор, ядреная, вся налитая здоровьем и силой. Глядя ей вслед, Лука решил найти предлог и наведаться к ней в гости.

– Что, паря, хороша Маша, да не наша? – раздался у него за спиной насмешливый голос неслышно подошедшего Никулы.

– Ты что же, ядрена-зелена, по майданам шатаешься, а прорубь не чистишь? – напустился на него Лука. – В отставку захотел? Мы это тебе, лодырь злосчастный, в два счета устроим. Тут по твоей милости последняя корова чуть до смерти не расшиблась. Вот потяну я тебя к ответу, так будешь знать…

– Проспал, паря, проспал! – виновато залебезил перед ним Никула. – Сейчас я эту прорубь в один момент в божеский вид приведу… Только коров в ней зимой одни дураки поят. Умные люди, те коров на ключ по морозу не гоняют. Они их дома теплой водичкой угощают. От этого у них и молоко не переводится.

В это время к проруби подъехал верхом на коне Ганька Улыбин. Услыхав слова Никулы, он спросил:

– Чего же тогда ты свою корову на ключ гоняешь?

– А, Ганьча! Мое почтенье, товарищ секретарь сельского ревкома! – повернулся к нему Никула. – На твой спрос ответ у меня короткий. Я ведь тоже в умных не числюсь. Умницей себя моя Лукерья считает, а меня давно в дураки определила. Слова сказать, холера, не дает. Сидит целый день под окошком, пялит глаза на улицу и курит папиросу за папиросой, чуть ли не с карандаш длиной, а коровы по-человечески напоить не желает… Как ты думаешь, у всех бабы такие пилы? Или это я один такой разнесчастный?

– Да нет, все одним миром мазаны, – ответил ему за Ганьку Лука. – Я за всю свою жизнь только раз такую встретил, которая мужика не пилила. Глухонемой она оказалась.

– Вот повезло ее мужику! Прямо позавидуешь… А тут с утра до вечера пилит и пилит. И в пролубщики она меня загнала, и на майдан шататься заставила. Какой мне интерес, скажи на милость, у Лаврухи по ночам околачиваться?

– Ну, интерес-то, положим, большой. Ты за зиму дарового вина, хвати, так банчков десять выдул. На это ты мастер.

– Вот уж это напрасно попрекаешь, – обиделся Никула. – Подадите раз в неделю стакан и считаете, что я больше всех выпил.

– Не ври, не ври! Ты вчера так нарезался, что смотреть противно было. Растянулся у курятника, во всяком дерьме измазался. Даже сейчас от тебя воняет.

– Да ведь все это через бабу. Жизни мне от нее нет. Загнала меня в пролубщики, батрачить на общество за гроши заставила.

– Тоже мне батрак выискался! – язвительно процедил Лука. – Раз в два дня поковыряться здесь с пешней – дело нетрудное. Кормушка это у тебя, а не работа.

Ганька поил коня и посмеивался. Никула, не желая сдаваться, плаксиво возражал:

– Ну не скажи! Вот как начнет пригревать, тут я еще намучаюсь. Днем все растает, хлынет вода с бугров, затопит обе проруби, а ночью замерзнет. Тогда только знай развертывайся. Так что это каторга, а не кормушка. Это тебе любой человек скажет.

Ганька уже собрался уезжать, когда на ключ приехал с бочкой на санях Иван Коноплев, отец Лариона, мобилизованного унгерновцами в свой обоз и до сих пор не вернувшегося домой. Никто в поселке не знал, что Ларион ушел с Унгерном в Монголию уже не обозником, а строевым казаком.

Иван Коноплев был коренастый, с чалой от проседи окладистой бородой, пожилой казак. Он постоянно носил на большом и указательном пальцах правой руки кожаные напалки. За это и прозвали его Иваном Сухопалым.

Взяв под уздцы запряженную в обледенелые сани сивую кобылу, Иван подъехал к самой проруби. Он поздоровался с Лукой, Никулой и Ганькой, вскинув к мохнатой шапке руку в пестрой варежке.

– Как она жизнь, Иван Леонтьевич? – осведомился у него Никула, щурясь от упавшей на ресницу снежинки.

– Да ничего, шибко не жалуемся, – ответил Иван.

– Про Лариоху ничего не слышно? Мы ведь с ним в одно время в обоз к Унгерну угодили. Я все их с Артамошкой домой сбежать подговаривал, да они коней с телегами потерять побоялись.

– Ежели живой, так где-нибудь мотается. Мы уж ждали, да и ждать перестали.

Не желая больше разговаривать, Иван заткнул за красный кушак варежки и взялся за сделанный из обрезанного ведра черпак, торчавший из бочки.

Никула подождал, не скажет ли он еще чего-нибудь, и, не дождавшись, пошел к часовне, на крыльце которой у него хранились пешня, метла, железная и деревянная лопаты. А Лука вдруг заинтересовался хомутом на кобыле Ивана. Хомут был с ременной, украшенной махрами и медными бляхами шлеей. Иван черпал воду, искоса наблюдая за Лукой. Это разожгло любопытство Ганьки, и он попридержал коня.

Лука тем временем подошел к кобыле, еще раз оглядел хомут и спросил:

– Слушай, Иван! Откуда у тебя этот хомут?

– Ниоткуда. Сам я его сделал еще до революции, – ответил тот, перестав черпать воду.

– Значит, своедельский, не купленный и не ворованный?.. А ну, подойди сюда да скажи вот при Ганьке, что это за буквы на нем? – приказал Лука.

На деревянных, красиво выточенных колодках хомута, пониже супони, виднелись написанные багряной краской две буквы: И и Л. Они хотя и выцвели, но были хорошо заметны. Иван, не торопясь, подошел с другой стороны, воровато глянул на буквы и, не задумываясь, ответил:

– Это, товарищ Ивачев, мое клеймо. Обозначает оно «Иван Леонтьевич».

– А может быть, «Ивачев Лука»? – спросил Лука,