Янакуна - Хесус Лара

было селений, но неподалеку от скалы проходила дорога, про­ложенная Инкой137 [137]. Однажды откуда-то издалека при­шли злые духи, изрыгавшие огонь, они пленили Инка. Один aпу138 [138] стал ходить по стране, чтобы собрать золото и серебро для выкупа высокого пленника. Повсюду на­род снимал украшения со стен дворцов и храмов, про­мывал золотой песок, спускался в шахты, чтобы добыть побольше серебра. Нагруженные драгоценными метал­лами караваны один за другим сходились к Кахамарке139[139]. С одним из последних прибыл aпу, ведя мно­жество нагруженных золотом и серебром ванаку140 [140]. По дороге он узнал, что демоны, изрыгавшие огонь, умерт­вили великого вождя. Сраженный горем, aпу пал ниц, умоляя всесильного бога — само сияющее Солнце — на­казать убийц. Но, когда он захотел встать, оказалось, что ноги его не слушаются. С тех пор его уделом были слезы, и солнце не успевало за день высушить их, а по ночам выплывала луна и плакала вместе с апу. Тогда богиня Пачамама, тоже горевавшая о смерти последнего Инка, построила для aпу каменный дворец и сказала ему:

- Сын мой, укройся за высокими стенами и оплакивай своего господина, пока не сгинут демоны, извергающие пламя.

В этом замке и теперь плачет aпу, и слезы его текут по скале. А ванаку, которых он пригнал тогда в Кахамарку, бродят по горам и каждую первую ночь новолу­ния приходят испить чистых слез своего хозяина. Так обычно кончали легенду рассказчики.

Тата Тимуку уверял Вайру, что его отец встретил как-то в горах ванаку, груженного серебром. Понятно, старик попытался овладеть его драгоценной ношей. Он приблизился к ванаку и уже протянул руку, но тот по­чуял опасность и стремительно убежал в горы.

Вайра сорвала цветок ката141[141], благоговейно поцело­вала его и бросила в чашу. Потом она поставила кув­шин под самую широкую струю; брать воду из чаши не разрешалось, чтобы не осквернять владений Вакхи. Возвращаясь, Вайра издали заметила Симу, который с серпом в руке отправился на поиски корма для скота.

Пройдя через картофельное поле, Симу обогнул грядки с бобами, расположенные немного ниже. Среди темной зелени виднелись крупные, мясистые стручки. Наконец он подошел к участку, засеянному овсом. Уча­сток был невелик, и половина овса уже была сжата, поэтому Симу беспокоился, останется ли хоть немного на семена. В эту пору с волами и старой лошаденкой приходилось туго — их целый день держали на привязи, так как ньу Исику запрещал пасти скот в своих владе­ниях, а подножного корма уже не было.

Ветер усилился. Лицо секли холодные струи дождя. Симу заторопился. Равномерными, взмахами он срезал пучки зеленого овса и вязал их в снопы. Затем сложил снопы вместе и скрутил их веревкой. Ноша была тяже­лой, и Симу, покачнувшись, с трудом взвалил ее на плечи. Вдруг ветер донес яростный лай Тильи. Ускорив шаг, Симу поднялся в гору и увидел, что тата Тимуку, заки­нув пончо за плечи, камнями отбивается от яростно пры­гавшей вокруг него собаки.

- Что случилось, татай? — спросил Симу, отгоняя собаку. — Почему ты поднялся в такую рань?

— Не спится мне, Симу...—отвечал старик, жалобно вздыхая.

- Что, опять живот болит?

- Да, немного... Но если бы ты дал мне капельку каньясо, думаю, боль прошла бы.

- Конечно, дам. У меня есть чудесный каньясо.

Дело в том, что Вайра верила в целебные свойства крепкого напитка, и старик превратился в ярого сто­ронника этого лекарства. А тут дождь зарядил. Что же еще делать в такую погоду? Гостя ввели в хижину. Вайра достала из ниши в стене запыленную бутылку, обтерла ее подолом юбки и вручила старику.

- Почти полная!.. — обрадовался тата Тимуку и хлебнул из горлышка.

- Она давно у нас стоит, — сказала, улыбаясь, Вайра. Старик от удовольствия прищелкнул языком. — Нам дала ее одна женщина в обмен на зерно.

- И до сих пор вы к ней не прикоснулись? А меня угощаете... Ну, раз дали, так я ее прикончу.

- Пей, татай, пей, — ласково угощала Вайра.

Тата Тимуку не заставил себя уговаривать. Он глот­нул еще раз, и второй, и третий. Вайра оставила старика завтракать. Скоро мама Катира крикнула из кухни, что лава поспела. Неутомимый ветер бросал о крышу тяже­лые капли дождя. В двери заглянули мокрые физионо­мии Сисы и Пилуку; увидев тату Тимуку, дети смути­лись и повернули было обратно. Маленький Анакилу заплакал в кроватке. Тут мама Катира внесла горшок с лавой. Сиса, расставив на полу деревянные миски, скромно уселась, в уголке. А Пилуку, продолжая стоять в дверях, ревниво наблюдал, как мать раскладывает лаву по мискам, но, боясь, что ему не достанется, про­шмыгнул в угол к сестренке.

- Ну вот, я и вылечился, — сказал тата Тимуку, с аппетитом поглощая кушанье.

После лавы Вайра подала тушеные бобы и большой кусок овечьего сыра. Старик ел за троих, мама Катира не отставала от него. Когда кончили завтракать, тата Ти­муку попросил у Симу мотыгу, закинул ее за плечо, и они отправились в поле. Влажное лицо старика расплы­валось в довольной улыбке.

Идти нужно было далеко. Картофельные поля асьенды раскинулись по ту сторону горы, так что приходилось карабкаться по крутому склону, на котором даже тро­пинки не было. Ноги скользили по мокрому голому камню, путались в цепких стеблях ползучих расте­ний. Когда индейцы добрались до вершины, дождь уже перестал.

Та часть горы, где простирались поля хозяина, вы­глядела совсем по-иному. Здесь не было бесплодных ка­менных глыб. Земля будто укуталась в светло-корич­невый плащ пахоты. Только кое-где виднелись пологие овраги, поросшие густым кустарником, да, как стороже­вые вышки, поднимались к небу мрачные одинокие скалы. Далеко внизу склон переходил в узкую долину. Рядом возвышалась гора, хребет которой был словно перело­ман. Долину изумрудным ковром покрывал колосив­шийся ячмень, повсюду голубели цветы дикой репы. В зелень полей врывались невозделанные клочки ярко- желтой породы.

Окучивание картофеля подходило к концу. Осталось еще несколько участков у самой вершины. Большинство пеонов уже собралось. Сидя на земле в ожидании на­чала работы, они жевали коку, ньу Исику кричал на какого-то пеона, отступавшего под натиском хозяйской лошади. Тата Тимуку ускорил шаг.

- Мы, кажется, немного припозднились, — сказал он с опаской.

Лошадь ньу Исику повалила провинившегося пеона, хозяин осадил ее и, склонившись к земле, схватил ин­дейца за волосы. Быстрый рывок — и пеон опять встал на ноги.