Янакуна - Хесус Лара

Работники, перестав жевать коку, выстроились в ряд, плечом к плечу. Провинившийся, боясь нового наказа­ния, тоже побежал в строй. Тата Тимуку и Симу все же опоздали. Старику повезло; на его долю достались только ругательства, зато Симу угодил под копыта лошади.

- Чего валяешься? — звонко закричал ньу Исику и тем же испытанным приемом поставил Симу на ноги. Хмурый Симу и тата Тимуку заняли свои места в строю. Молодой хозяин повернулся к шеренге пеонов и, высоко подняв вытянутую правую руку, торжественно провоз­гласил:

- За Боливию!

- За Вулевию! — хором повторили индейцы, и каж­дый пошел к своей борозде.

Данте-Исидро, как мы уже убедились, был челове­ком во многих отношениях выдающимся. В асьенде ни­когда не было такого хозяина — точная копия голливуд­ского ковбоя, от шляпы до сапог. Он обвязывал шею ярким клетчатым платком, а на пояс вешал тяжелый кольт. Его конь, прежде чем пуститься вскачь, обяза­тельно поднимался на дыбы, совсем как кони в приклю­ченческих фильмах. Данте-Исидро стрелял без промаха. Он попадал в летящую птицу. Его любимым занятием было стрелять в подброшенный кверху клубень карто­феля, а потом он швырял его пеонам, чтобы они убеди­лись в меткости хозяина. Не хуже ковбоя владел он лассо, и полудикие индейские лошади служили превос­ходной мишенью для его упражнений. Молодой хозяин или смотрел за пеонами, или сломя голову скакал по го­рам, других дел у него не было.

Доктор Кантито после бесплодных попыток найти подходящего управляющего остановился на любимом сыне. Для Данте-Исидро началась привольная жизнь. Выпивки и табака сколько угодно. Он просыпался с пти­цами. Если ему случалось быть в поле, когда пеоны от­дыхали, он с часами в руках следил, чтобы они не заси­делись. И плохо приходилось тому, кто не принимался вовремя за работу, — его валил на землю хозяйский конь. Та же участь ожидала и тех, кто трудился недостаточно прилежно либо сваливался от усталости или сраженный болезнью. Ньу Исику восстановил повинности, отменен­ные временем или законом, и ввел новые, еще более тя­желые. Доходы от имения возросли, и доктор Кантито с гордостью говорил, что они не уступают доходам с оло­вянных рудников.

Другой особенностью ньу Исику была его способ­ность появляться там, где его не ждали. Если у кого-нибудь из жителей селения кончался корм и он отправ­лялся ночью с серпом в хозяйское поле; если индеец, доведенный голодом до отчаяния, запускал руку в хо­зяйский картофель или рубил дрова в хозяйском лесу, чтобы продать их на рынке, — ньу Исику захватывал несчастных на месте преступления, и их мольбы и слезы - никогда не смягчали его сердце. У ньу Исику были свои меры наказания. Так как в большинстве случаев провинившиеся работали в асьенде, то для возмещения убыт­ков, причиненных хозяину, их жены и дочери должны были трудиться на него до тех пор, пока трудом своим не искупят преступления.

Являясь полновластным господином имения, ньу Исику не любил, чтобы его пеоны обращались за по­мощью к коррехидору. По воскресеньям он лично раз­бирал их жалобы. Желая придать церемонии официаль­ный характер, молодой хозяин усаживался за массивный стол, на котором стояло распятие с двумя свечами по бокам. Свечи зажигались, как только ньу Исику при­ступал к разбору жалобы, и гасились после оглашения приговора. Приговор был окончательным и обжалова­нию не подлежал. Если кто-нибудь пытался возражать, он тут же получал умелый удар в челюсть.

Тата Тимуку никак не мог разделаться с первой бо­роздой. Ноги дрожали и подкашивались, руки с трудом поднимали мотыгу. Боли в животе стали еще сильней, чем утром, и тата Тимуку решил, что ему так плохо потому, что он не успел пожевать коки. Они опоздали сегодня, до того ли было... Только бы скорее перерыв, тогда ему сразу полегчает, в этом старик не сомневался. А теперь надо работать изо всех сил, чтобы хоть немного догнать остальных. Он с трудом дотянул до перерыва, набил рот кокой и начал жадно жевать, переворачивая ее языком, чтобы выделялось больше сока. Отдохнув, он почувствовал себя увереннее. Однако боль не проходила, с каждой минутой она усиливалась, на лбу вы­ступил холодный Пот. Силы оставили старика, он вы­ронил мотыгу и опустился на землю. Ньу Исику, неко­торое время уже наблюдавший за старым пеоном, при­шпорил коня. Стремительно подскакав к тате Тимуку, хозяин не смог сдержать коня, и тот передними ногами встал на грудь старику. Индеец потерял сознание, и, когда хозяин, прибегнув к своему излюбленному спо­собу, схватил его за волосы, он упал на борозду без малейших признаков жизни. Пеоны продолжали ра­ботать, будто не видели происходившего. Они зна­ли, что прийти на помощь другу и даже просто посмо­треть в его сторону значило навлечь на себя гнев хозяина,

- Смотрите-ка, кажется, эта неженка подыхает! — ироническая улыбка искривила губы Данте-Исидро.

Тата Тимуку дышал хрипло и прерывистому него не было сил пошевелиться. Изредка из его рта вырывался еле слышный стон. Ньу Исику подозвал четверых пео­нов и приказал им отнести старика домой. Они сходили в ущелье, нарубили веток, сняли со старика пончо и соорудили носилки.

Пеоны стали спускаться с горы, носилки раскачива­лись в такт их нестройным шагам, и тата Тимуку от­крыл глаза. Он опять ощутил режущую мучитель­ную боль в животе, его ноги свела судорога. Старик тихо застонал, не разжимая зубов.

Дома несчастному не стало легче, не помогли ему и лекарства Вайры. Казалось, от них он почувствовал себя еще хуже. К вечеру родственники старика решили пригласить ханпири — последнее, что они могли сделать для больного. Но и ханпири оказался бессильным. Тата Тимуку больше не стонал и не жаловался, и, прежде чем взошло солнце, Вайра закрыла ему глаза и скрестила руки на груди. Мама Томаса проплакала всю ночь, а когда увидела, что муж перестал дышать, упала на его тело, долго и безутешно рыдая.

Утром около покойника собрались родственники и соседи. Пришел и Симу. Женщины горючими слезами орошали уже остывший труп старика. Мужчины сидели вдоль стены на корточках и вспоминали жизнь покой­ного, особенно много они говорили о несчастье, погу­бившем старика. Во всех подробностях очевидцы рас­сказывали, как ньу Исику налетел на тату Тимуку и растоптал его своим конем. Кто-то предположил, что именно поэтому и скончался тата Тимуку... Да разве не случилось то же самое и с татой Лукасу?

- Нет, — спокойно сказал пожилой пеон. — Тогда ньу Исику просто убил тату Лукасу, конь переломил ему шейный позвонок.