Янакуна - Хесус Лара

Данте-Исидро приказал позвать митани. Она пришла, дрожа от страха, низко опустив голову. Управляющий, не мигая, уставился на нее своими зелеными кошачьими глазами. На все вопросы молодого хозяина служанка отвечала молчанием. Тогда он решил привести ее в чув­ство и залепил ей пощечину.

— Это был не он, ниньуй... — пролепетала она,

- Почему же вчера ты говорила, что он?

- Я ошиблась, ниньуй...

— Вот видите, ньу Исикуй, — вставил управляю­щий. — Эти грязные индейцы всегда рады оклеветать меня.

Чтобы немного успокоиться, Данте-Исидро отправился в горы. Он карабкался на высокую вершину, пока не выбился из сил. Каменные гиганты безмолвно об­ступили юношу. Но крик женщины не замолкал в его ушах. Конечно, он свалял дурака. Надо было неслышно подкрасться к двери в кухню, тогда бы он поймал эту скотину на месте преступления... Тогда бы он от него не ушел...

Стоял ясный весенний день. Горный воздух, как вино, ударял в голову, и Данте-Исидро чувствовал, что где-то в тайниках его существа растет непонятное и мучитель­ное желание. Оно звало его куда-то, куда-то неудержимо влекло. Он уже не был мальчишкой и понимал, что ему нужна женщина, но здесь, в этой глуши, куда его за­гнали, их не было, ибо грязных индианок он не считал за женщин. Они не волновали его. Ах, если бы его от­пустили в город хотя бы на неделю.

Бежали дни, желание росло, становилось все неот­ступнее, юноша уже ни о чем другом не мог думать. Он мечтал о женщинах, о роскошных красавицах, герои­нях голливудских фильмов и детективных романов. Воображение рисовало запутанные любовные похождения с этими красавицами, где главная роль всегда принад­лежала ему. Однако вскоре он убедился, что его позна­ния об отношениях между мужчиной и женщиной весьма поверхностны. Правда, ему приходилось кое-что наблю­дать, но он был лишь зрителем и еще не испытал ощущения, которое дает обладание женщиной. Он сго­рал от любопытства, неумолимо толкавшего его к жен­щине. Но вот проклятье! В этой глуши и женщин-то нет, разве только жена управляющего. А индианки? Он тут же отбрасывал эту мысль. Он принадлежал к дру­гому, цивилизованному миру, в жилах его текла благо­родная кровь, у него были иные привычки. Родителя твердили ему об этом буквально с колыбели. Однако его мучения становились непереносимыми, и инстинкт побе­дил наставления родителей. В конце концов жена управ­ляющего не так уж дурна, хотя и толстовата. Она была беременна, но когда проходила мимо юноши, тот, каза­лось, слышал молчаливый призыв ее тела. Данте-Исидро стал чаще попадаться ей на глаза. С утра, едва ее муж уезжал на поля, и до вечера он не отходил от нее. Он, не умолкая, болтал о ковбоях и сыщиках, рассказывал о необыкновенных приключениях. Но как только пере­ходил к действиям, наталкивался на полное непонимание и испуг.

Однажды, будто желая помочь молодому хозяину, управляющий уехал в город на несколько дней. Данте-Исидро разработал план ночной атаки. В первую ночь дверь в спальню оказалась запертой изнутри. На следую­щую он обнаружил, что окно приоткрыто. Он влез на подоконник и, подбадривая себя, спрыгнул в комнату. Жена управляющего подняла страшный визг, сзывая слуг на помощь. Данте-Исидро проворно выскочил в окно, и, хотя никто из слуг его не видел, он больше ни разу не подошел к глупой толстухе.

После этой неудачи Данте-Исидро, позабыв о своем превосходстве, начал думать о митани. Днем она была занята сотней дел: хлопотала по дому, помогала чоле, стирала, готовила. Значит, оставалась ночь... Но и на этот раз дверь была заперта изнутри и окно тоже. Опять поражение! Наутро он пошел в горы, раздосадованный преследовавшим его невезением. Назавтра Данте-Исидро опять был в горах и повстречал там девочку индианку лет двенадцати, она пасла овец. «Эта от меня не уде­рет», — сказал он себе. Напрасно девочка надрывалась в плаче, призывая на помощь святых, напрасно умоляла пощадить ее. Ее нежное, еще детское тело судорожно вздрагивало... Некоторое время спустя молодой хозяин ушел, он походил на ястреба, пресытившегося своей до­бычей.

Вечером господский дом огласился жалобными сто­нами. Семья пастушки заполнила кухню. Женщины, за­хлебываясь в слезах, кричали, что девочке нет еще и двенадцати и что они оставили ее в очень тяжелом состоянии. Мужчины с мрачными, словно высеченными из гранита лицами, прислонившись к стене, молча же­вали коку, не поднимая глаз от земли. К чему слова? В плаче женщины звучало проклятие, а молчание мужчин, которому они научились за четыре века беспросветных унижений, было немым призывом к мести. Молодой насильник не первым совершил свое страшное престу­пление, ставшее для индейцев символом слепого могу­щества белых.

Сначала Данте-Исидро испугался. У него мелькнула мысль, что эти люди пришли его убить. Их было много, а он один. Он заперся у себя и обливался холодным потом каждый раз, когда стучали в дверь, но поняв, что дальше жалоб они не пойдут, юноша схватил хлыст, повернул ключ и сильным ударом ноги распахнул дверь в кухню.

- Что тут за вой? Умер кто-нибудь?

- Никто не умер, папасуй, — залепетала какая-то старуха. — Но девочка... С ней несчастье...

- Какая еще девочка? Какое несчастье? Убирай­тесь-ка вы к дьяволу!

Он взмахнул кнутом, и индейцы, преследуемые уда­рами молодого хозяина, покинули кухню.

Приключение с пастушкой оставило у Данте-Исидро чувство какой-то неудовлетворенности, которое станови­лось день ото дня острее, словно юношу только раздраз­нили заманчивыми обещаниями. Он жаждал полного, всепоглощающего наслаждения, которое овладеет им без остатка, даст наконец ощущение покоя, пресытит. И Данте-Исидро бросился на поиски. Но пастушки отнюдь не походили на спокойных самок вискачей. Они чуяли опасность издалека и исчезали в горах, едва завидев молодого хозяина. Но он был не из тех, кто отступает перед трудностями. Он раздобыл бинокль и, вооружив­шись им, целыми днями изучал места, где пасутся овцы. Наконец ему удалось обнаружить уединенное место, куда два дня подряд пригоняла овец какая-то девочка. На третий день он до рассвета отправился в горы, гонимый неуемным желанием. Какая удача! Он наткнулся на пе­щеру, вход в которую был закрыт кустарником. В пе­щере можно было спрятаться и выжидать сколько угодно. Вскоре невдалеке раздалось тихое блеяние. Потом пока­зались первые овцы, карабкавшиеся в гору. Ньу Исику дрожал от нетерпения, у него пересохло во рту. Вот по­слышалось пение еще невидимой пастушки. Ветер отно­сил ее голос, и иногда ему начинало казаться, что она удаляется, но он заставлял себя ждать. И вот он увидел