Чарома - Николай Аркадьевич Тощаков

в перья, не раз сшибался по самому пустяшному поводу. Перед ним был человек с университетским образованием, старый член партии, руководитель большого района тысячи в две квадратных километров. Кудрявцев был невысок ростом, но широк и плотен.

Не так просто было почувствовать себя снова на одной парте уже не в школе, а в жизни. Кудрявцева часто отрывали телефонные звонки, на столе лежали бумаги, в приемной ждали посетители. Африкан понимал, что секретарю райкома не до воспоминаний о детстве.

— Да, ты прав, — сказал Кудрявцев, — надо работать у себя дома… Вернее даже везде чувствовать себя как дома… Когда я учился в университете, не скрою, — свое Фомкино меня совсем не интересовало. Думал, конечно, где-то буду работать далеко, далеко… Где-нибудь в Арктике или на Камчатке. Или в Ленинграде, Москве… Никак не меньше… А для чего же и учился как не для своей родины, не в широком смысле, а в самом узком, — для своего Фомкина… Бывал в вашем колхозе, знаю… Все выполняется аккуратно, в срок. Председатель молодчина. Но огонька мало.

— А мы огонька дадим, научились, артиллеристы, — вставил Африкан.

— Чем же огонек разожжешь? — спросил Кудрявцев.

— У меня идейка есть, Семен Николаевич!

— Какая же?

— Надо еще с людьми поговорить… Как бы вхолостую разговор не был. Подожду пока, потом скажу.

— Нет, ты от меня не отделаешься… Идея — это огонек в душе человека, — заметил Кудрявцев. — Выкладывай!

— Ну что же, придется, — согласился Африкан. — Знаешь нашу деревню?.. От большой дороги, налево от сеновалов, в сторону болота — кочки и кусты, заброшенный, неустроенный участок, гектаров полсотни… Сплю и вижу — разодрать, разделать под огород… Все силы положу.

— А ну-ка! — вскочил с места Кудрявцев. — Иди сюда!

Африкан подошел к карте района, висевшей на стене.

— Евлашево… Чарома… Вот это? — указал Кудрявцев.

— Это, — сказал Африкан.

— Идейка замечательная, — отметил синим кружочком место на карте Кудрявцев. — Но только имей в виду, нарушить план колхоза нельзя.

— Знаю, — ответил Африкан. — Но так повернем дело. Вдруг я не приехал бы домой… что-нибудь в дороге случилось или сам застрял… Не будь этой идейки, я бы в городе устроился в транспортную контору гужеедом… Колхоз без меня план выполнит?

— Выполнит, — понял мысль Африкана Кудрявцев и взглянул на карту… — Озеро, несомненно ледникового происхождения, вытянулось с севера на юг… Каменный остров посреди, в виде судна, льды обтесали… Были когда-то леса… Перегной, торф по всему берегу… Надо будет послать людей, анализ почвы сделать…

— Да, Семен Николаевич! — воскликнул Африкан. — Не знаю, как в других местах, у нас под Чаромой — ценнейший перегной, пять-шесть лет, ручаюсь, никаких удобрений не нужно, полный севооборот пройдет… Потому и зарюсь на это место, золотое дно. Завалим город овощами.

Они, как когда-то в классе, стояли у карты, рассматривая родные холмы, дороги, поля…

И не было уже неприятного чувства неловкости и настороженности, они понимали друг друга с полуслова. Африкан говорил о своей деревне, трудностях, жестоких ранах войны, о том, что надо везде и всюду найти большое, ценное, схватиться за землю крепче, чем раньше, помнить что земля — источник силы, плоть и кровь людская.

— Дополнительно, понимаешь, дополнительно, Семен Николаевич, что можно поднять у нас на севере?.. Ведь не разделаешь такие поля, как на Украине… Овощи… Первосортные, сочные… Близость города… Завалить овощами рынки… Через овощеводство увеличить поголовье скота, навозом удобрить поля… Зацветет, зацветет край… Скажу прямо — я не специалист-овощевод, я не знаю многого, как в больших масштабах развернуть дело… Но я мужик, знаю каждый клок земли в своей деревне… Научусь, заставлю других знающих работать, но не сдам… В этом соль, заверяю.

— Так, так, правильно, — подхватывал Кудрявцев, заражаясь горячими словами Африкана. — Но только знай, план колхоза незыблем, не нарушать, — прощаясь, напомнил он.

«Вот он каков, парнишка из Фомкина, — думал Африкан, спускаясь по лестнице, — все об индейцах да мореплавателях читал… Ухватист… Сразу и кружочком на карте очертил».

В райвоенкомате Африкан встал на учет, в рике получил ссуду на ремонт дома, в сельсовете — ордера на древесину и дровяник. Снова с Никифором они шли по дороге домой.

— Который раз ты мне не ответил насчет хлеба? — сказал Никифор.

— Что ж, прямо скажу, как понимаю. Думай об общем деле, скорей сыт будешь… В этом соль!

— Вот оно, — покрутил головой Никифор. — Говорил я, что ты другой стал… Партийный, вишь…

— В сорок втором вступил. Помнишь, приказ Сталина изучали?

— Помню, тяжелое было время.

— Образованьишка маловато… Да ничего, учиться буду.

— Ой ли? — усомнился Никифор. — И время найдешь?.. После пашни за книжечку?.. Не знаю, газету едва проглядишь. Затейник ты, Африкан, стал, как я погляжу. У Алеши о песнях да о любви говорил… Теперь учиться… Не мечешься ли, парень?

— Так, Никифор, — серьезно ответил Африкан, — хоть мы с тобой и университеты жизни и смерти на войне кончали, а за книжечку надо браться.

— Программа большая, нечего сказать, — вздохнул Никифор. — До нового урожая хлеба в твоей семье хватит?

— Не знаю… Любка еще не сказывала, что у ней есть.

В Евлашеве Африкан зашел в правление колхоза, к председателю.

Выслушав план Африкана о разработке большого участка под огородные культуры, чернобородый, лет пятидесяти, остроглазый Мирон Евстигнеев расхохотался раскатисто, звонко, показывая белые, крепкие зубы.

— Уморил… Один думал или с Любкой? — откашлявшись, спросил он. — Смять весь план?.. Отдать лошадей, удобрение, рабочие руки?.. Замолчи лучше! Тебе что?.. Охота заработать?.. Мы план с правлением разрабатываем. На трудодень придется до десяти килограммов всякого продукта. Чего еще?.. Дам заработать сколько угодно, только не ленись. Будешь сыт, пьян и нос в табаке. Все!.. — махнул он рукой, берясь за счеты.

Лошадь для вывозки леса взять разрешил.

«Спокойствие, терпение, гвардии старший сержант, — говорил сам себе Африкан, шагая к дому. — Уломаем толстые бока Мирона».

XI

Наутро ребята перешли жить в избу Василья Мартьянова. Африкан открыл чистую половину — по избе пошел холод, — вытаскал всю мебель в горницу. Вынул рамы, ветер загудел по избе, выдувая сырость.

Нашел у Божатко около конюшни маленькие санки, запряг телушку. Телушка прыгала, металась по проулку. Африкан скрутил ей веревкой рога, повел под гору к речке. Копал у обрыва глину, возил весь день к дому под крыльцо.

Панко пришел из школы в пустую избу. Забравшись в печку головой вперед, Африкан выламывал изношенный под. Вылез оттуда измазанный, закурил.

— Обрывай, сынок, эти клочья, — указал он на сырые, заплесневелые обои. — С потолка, со стен — все рви… Оборвешь, — в корзину и под горой сжечь!

Сам залез снова в печку, выковыривая оттуда кирпичи. Панко нарвал полную корзину, снес