Чарома - Николай Аркадьевич Тощаков

— Переезжай в любое время. Милости просим! — заключил Василий. — Мои ребятишки с твоими не перемешаются… У тебя ведь и прибылой есть? — тихо спросил он, оглядываясь на жену, хлопотавшую у печки.

— Есть, Ванюшка, — глухо ответил Африкан. — Но молчи об этом, пока молчи.

VIII

Вечером Африкан ходил в баню.

Раздевшись при свете керосиновой коптилки, Африкан осмотрел своего сына. Панко был ладно сложен, станом крепок, но руки вяловаты, пузо толстовато.

— При бабах ты рос, Панко, мало тебя работать заставляли, жалели… Зря.

— Я все делал! — воскликнул Панко, недоумевая. — Что Любка скажет — все.

— Вот то-то, что Любка скажет… С детства силу наживай! Упустишь — не догонишь.

С первой встречи Панко и боялся отца, и с благоговением смотрел на него. Он хотел быть таким же, как отец. Захлебываясь от восторга, он рассказал в школе одноклассникам об орденах и медалях отца, перед географической картой показал его боевой путь, о югославских партизанах наговорил больше, чем знал о них сам Африкан. По рассказам Панко, маршал Тито то и дело появлялся то на одной горе, то на другой, и все партизаны кричали: «Живио, живио, маршал Тито!»

— Папа, больно было? — спросил Панко, рассматривая багрово-синий шрам на левом бедре Африкана.

— Сначала ничего… Слабость, пить хочется, — ответил отец. — В госпитале копаться стали, из ума вышибало… Один доктор все приставал, — давай отрежем, — гангрены боялся. Я, — говорю, — за свою ногу ручаюсь… Так и отстоял.

— А теперь не больно? — осторожно дотронулся Панко до края затянувшейся раны.

— Теперь все там упаковалось… Кровь свое сделала. Девять месяцев в госпитале как пан отлежал… Ну-ка, поддавай! — сказал Африкан, залезая с веником на полок. — Божатко придти обещался.

Панко плеснул на каменку горячей воды из ковшика. Шипя, сухие струи пара ударили в потолок, рванулись в стороны, заметались по верху, обжигая тело. Африкан взмахнул распаренным веником.

— Вот так, вот так, — приговаривал он. — Поддай еще!

В это время в предбаннике послышался шорох. Дверь распахнулась, в баню ввалился Божатко в полушубке и валенках.

— Удовольствие мне прервал… Только что к градусу стал приходить, — сказал Африкан, свешивая голову с полка. — Панко мойся, я и забыл. Мы тут жару дадим, ополоумеешь.

Божатко раздевался. Панко, налив воды в таз, стал мыться, Африкан, лежа, следил за ним.

— Не чисто моешься, кое-как. За ушами намыливай! Торопишься… Мать была бы жива, кожу бы содрала с тебя…

— Любка тоже дерет здорово, — отозвался Панко, смывая мыльную пену с головы.

— С Любкой ходил, теленок?

— От нее не отвяжешься… Вот как схватит голову, думаешь — оторвет… Спину — до крови.

— Молодец Любка! Узнаю характер, — промолвил Африкан.

— Помнишь, Божатко, наша мать заберется в баню, часов пять сидит… Нас на полок насадит, как курей. Знай, по порядку моет. Девка постарше домой ребятишек таскает… Да бабы еще нанесут: «Матушка Хиония, не оставь, вымой младенца!..» Писк, рев… Не откажет, хоть всю деревню вымоет… Крепкая была женщина!

— Сильные были люди, а умерли, — кряхтя, перебирался через Африкана на полок длинный смуглый Божатко. — Недавно подсчитал — на моей памяти сто восемьдесят человек в нашей деревне умерло, на каждый дом девять человек… Это только взрослых.

— Вот еще какую статистику ведешь? — удивился Африкан. — К чему это?

— К тому! — сердито произнес Божатко. — Две старухи только меня старше в деревне остались… Я третий человек к могиле.

— Не охота?

— Нет, — взялся за веник Божатко. — Панко, действуй!.. У меня еще силы много… Изношусь, тогда и умирать можно.

— Это ты верно. Безвременная смерть горька. На войне кокнут — и весь разговор… А человек мог бы до ста лет жить, сколько делов наделать.

— Вот и надо оторвать голову всякой злобе. Жизнь-то больно хороша! — принял на себя первый жар Божатко, слегка тряхнув веником. — В бане особенно понимаешь… Осподи, осподи… За такую жизнь… Ай добро, ай добро! — сильнее ударил он по спине. — Все бы отдал, — кряхтел он. — Так, наверно, Ферапонт Головатый понял, — все за жизнь отдать можно…

— Исторический человек… Ты-то присоединился к его призыву? — спросил Африкан.

— Как же… восемнадцать тысяч внес, — промолвил Божатко, отдуваясь от жара. — Теперь вот жалею, — мало…

— Поди, есть деньги?.. Дал бы мне тысяч десять на ремонт, — испытывая брата, сказал Африкан.

— Что ты, какие деньги?! Издержался. Девки замужние все к отцу лезут, то одно дай, то другое…

— Ну-ну, ладно, я найду.

— Материальчика какого-нибудь дам, помогу… Денег нет, — повторил Божатко.

Панко то и дело плескал воду на каменку, пригибаясь все ниже к полу. Руки его уже не выносили жара, братья хлестались вениками, подставляя под удары спины, вздымая длинные жилистые ноги. В полумраке, в клубах пара слышалось сладкое кряхтение, свист веников.

— Вот так, вот так, — приговаривал Африкан.

— Потри веничком, не достать, — стонал Божатко.

— Вот так, вот так… Выходи военный дух, набирайся мирный.

Панко налил целый таз горячей воды и, еле держа его на вытянутых руках, поставил на середину пылающей огнем каменки. Палкой опрокинув таз, сам бросился на пол.

— Сукин сын! — взревел Божатко.

— Открой дверь! — крикнул Африкан.

— Окаянный! — ругался Божатко, слезая с полка. — Только разохотился… Пар в самый раз был…

— Почем я знал… Сами говорили — давай! — оправдывался Панко, сидя на полу около раскрытой двери.

Африкан, смеясь, поддерживал брата на мокрых ступенях.

— За тот пар, поди, все тридцать тысяч дал бы?

— Дал бы, ей-богу, дал, — задыхаясь от жара, с трудом выговорил Божатко.

Они сидели на мокром полу, отдыхали. Африкан рассказывал:

— Кивша Муравов, бывало, раза три из бани на снег выбегал. Идешь по горе, смотришь — большой, черный, по снегу, как лошадь, катается. Только охает: вах, вах!..

— Да, — отдышался Божатко. — До самой смерти работал. В тот год, как умер, четыреста трудодней Кивша заработал… Упрямый был на работу.

Отдышались, дверь закрыли, снова залезли на полок. Братья любили сами поозорничать в молодости. Божатко рассказал, как однажды парился он с отцом в бане и, уходя, натер все лавки перцем. После них пошли мыться бабы, перец загнал баб в речку, сидели в воде весь вечер. Мать Хиония, тогда еще молодая, неделю драла ему уши.

Шли из бани, подымаясь в гору, усталые, довольные. Вечер был тихий, морозный. Большие яркие звезды горели в небе. Избы, занесенные снегом, нахохлясь, словно ждали чего-то. Африкан с нежностью подумал о своей деревушке, с таким дорогим ему названием — Чарома.

IX

Утром Африкан и Никифор Огурцов шли в село, встать на военный учет.

Дул северный ветер,