Чарома - Николай Аркадьевич Тощаков

Никифор рассудительно говорил о делах деревни. Он уже обошел все дворы, хранилища, хозяйственные сараи, говорил с людьми, был у председателя колхоза Мирона Евстигнеева, жившего в Евлашеве. Мирон предлагал взять свиноводческую ферму — четырнадцать маток, два борова, но Никифор отказался, до весны может не хватить кормов, он не хотел рисковать.

Не перебивая, Африкан следил за неторопливыми движениями старого друга, вслушивался в его осторожные суждения, толковую речь. Ему нравилось, что Никифор успел проведать о всех делах колхоза, знал о них попрежнему — обстоятельно, словно и не был в отлучке, нравилось, что беспокоила его каждая мелочь.

Слушая, Никифор говорил о недостатке кормов, уменьшении поголовья скота, особенно лошадей, засоренности полей, недостатке удобрения, и Африкан глухо бросал:

— За день ты все разведал. Беспокоишься… А я вот только в бане успел попариться…

Незаметно они прошли Евлашево, Песошное, поднялись из ложбины на Горбатое поле.

— Иду и думаю — стоит ли в колхозе начинать работать? — заключил Никифор. — Благо демобилизованным выбор — куда хочу, туда и поступаю. Не наняться ли лесником в лесничество?.. Жалование, избушка в лесу… Огород разделать, корову можно держать, поросят… Чего еще?.. Стереги свой участок. Спокой дорогой!

— Полно, — сказал Африкан. — Найдутся в лесничество люди в избушках сидеть, цыгарки покуривать… Ты не такой человек, туда не годишься. Соскучишься, в люди потянет.

У Африкана были свои заветные мысли, о которых еще никому не говорил. Он думал о большом деле. Оно совершенно ясно стояло перед ним, и отказаться от него, не выполнить его, он не мог, как солдат, получивший боевой приказ. Он хотел рассказать о своем плане Никифору, но, выслушав того, решил — не стоит говорить, рано, не примет к сердцу.

— Дома развернем дела, — уверенно произнес он. — Брось и думать искать счастья в другом месте.

— Какие дела? — безнадежно махнул рукой Никифор. — Я тебе сказал… Прокормиться мало-мальски и только…

— Ты опять о кормежке, — заметил Африкан. — Земля нас носит, да каждый день хлеба просит, — напомнил он слова Никифора. — Маловато это нынче так думать…

Никифор на мгновение остановился и возмущенно взглянул на Африкана. Его покинуло обычное спокойствие. Глаза его слезились от ветра и ярко блестевшего снега. Он вытер их уголком платка, вздохнул, аккуратно сложил платок, положил в карман.

— Ты другой стал какой-то, — ответил он. — Раньше ты тоже только о хлебе думал… И жили подходяще… О чем же другом думать? — повысил он голос. — Жена, дети… Прокормить их я обязан?.. О чем же другом, как не о хлебе?.. О любви, что ли? — съязвил он, вспомнив вечер у Алеши Потанина.

Но Африкан не успел ответить, сзади раздался громкий окрик: «Берегись!» Они бросились в стороны. Лошадь, запряженная в сани, разметывая комья снега, промчалась мимо. Кучер в тулупе с поднятым воротником. Седок в пальто, высокой военной папахе оглянулся, потревожил рукой кучера. Лошадь остановилась.

Они подошли. Седок, пристально смотря на Африкана, спросил:

— Жихарев?

— Да, — ответил Африкан, вглядываясь в незнакомое лицо.

— Африкан Иванович?

— Он.

— Садитесь, довезу.

— Спасибо! — усаживаясь рядом, сказал Африкан. — Да кто вы будете?.. Не могу признать.

Никифор сел рядом с кучером. Лошадь тронулась.

— Сеньку Кудрявцева помнишь? — ответил незнакомец, отодвигаясь на край сидения.

— Помню, как же!.. В пятом классе на одной парте сидели.

— Ага… Я Сенька и есть.

— Семен Николаевич! — изумился Африкан. — Постой!.. Лет двадцать пять не видались… Я-то из пятого класса ушел… Дай-ка взглянуть на тебя, — повернулся он. — Ты, верно!.. Надо же?!

— Я тебя сразу узнал. Все прежнее, только укрупнилось… Походка, плечи… Теперь вижу глаза, нос… Все на своем месте, — улыбнулся Кудрявцев.

— У тебя тоже как будто на своем месте, — с усмешкой промолвил Африкан. — Глаза серые, нос толстый… Проведать своих приезжал? Где живешь? Поди, большой человек?.. Ты ведь, говорят, много учился.

— Университет в Ленинграде окончил. Там и служил до войны, — ответил Кудрявцев.

— Так-так…

Помолчали. Африкан вспомнил белоголового парнишку из Фомкина, сидевшего с ним на одной парте в пятом классе сельской школы. Парнишка был невзрачен на вид, но шаловлив, боек. Африкану часто приходилось вступаться за него на переменах и на улице, когда, уходя домой, сельские ребята нападали на деревенских. У Сеньки Кудрявцева в сумке вечно были приключенческие книжки, он их читал запоем, любил географию и историю, не умел решать задач, списывал их у Африкана перед уроками.

— Где же теперь живешь? — спросил Африкан, оглядывая полную фигуру Кудрявцева в меховом пальто с каракулевым воротником.

— Здесь, в селе… Жена у меня учительница, эвакуировалась из Ленинграда, да и осталась… Квартиру разбомбили… Ну, вот и я здесь.

— И не скучно? — живо спросил Африкан, вспомнив вопрос Божатко.

— Нет, ничего, — улыбнулся Кудрявцев. — Не скучаю…

«Кем же он это здесь? — думал Африкан. — Спросить как-то неудобно… Поди, заведующий банком?.. Либо директор рыбтреста?.. Дошел Сенька, молодец!»

Они въехали в улицы села. Лошадь шла быстро, кучер весело покрикивая на прохожих. Никифор, приглядываясь к бегу лошади, заметил:

— Хорошо идет… чуть припадает на правую заднюю…

— Учи ученого… Шалит, — ответил басом кучер.

Миновав памятник Ленину, кучер лихо подкатил к подъезду двухэтажного каменного здания, вверху которого помещался райком партии, внизу райвоенкомат.

Кудрявцев пригласил Африкана к себе.

— Ты где же здесь?.. Вверху или внизу?.. — спросил Африкан.

— Я — секретарь райкома, — ответил Кудрявцев, выходя из саней.

— Мать честная! — невольно воскликнул Африкан. — Мой самый главный начальник.

— Ты партийный?

— Да, — ответил Африкан.

— Зайдем, поговорим… Пусть буду и начальник, — сказал Кудрявцев, беря его за руку. — На одной парте сидели… Шутка ли?..

X

Подымаясь по лестнице во второй этаж, следом за Кудрявцевым, Африкан быстрым движением подтянул ремень, расправил складки шинели.

Кудрявцев прошел к письменному столу, стоявшему у окна. Из окна был виден летний сад, теперь заснеженное пространство с оголенными деревьями. На расчищенном льду пруда катались на коньках мальчишки. Кудрявцев сел на стул, указав Африкану кожаное кресло напротив.

Африкан узнал, что секретарь райкома только месяц назад прибыл из армии, был заместителем командира полка по политчасти, в звании майора, дважды ранен. На его гимнастерке, над клапаном левого кармана, пестрели две линии разноцветных колодок.

Африкан после радостной встречи отвечал на вопросы кратко и как-то сдержанно. Это не ускользнуло от внимания Кудрявцева. Оба невольно изучали друг друга: начальник смотрел, достаточно ли подготовлен, дисциплинирован молодой член партии, подчиненный следил, есть ли в начальнике достоинство, опытность, внутренняя сила.

Перед Африканом был теперь не парнишка из Фомкина, с которым украдкой от учителей играл