Светлая любовь - Сабит Муканович Муканов

С ее смертью после сильных ударов бури шестнадцатого года мы долго не могли собрать нашей юрты; будто в разные стороны разлетелись клочья рваной кошмы и обломки разрушенного остова.

Но прежде чем перейти к повествованию об этом, я хочу сказать несколько слов о похоронах в наших краях.

Еще от дальних предков шел обычай выкапывать покойнику глубокие колодцы-могилы. Над колодцами возводился купол — кумбез. Наши предки построили такой кумбез на берегу реки Каракенгир. Для него были изготовлены кирпичи, замешанные на топленом козьем жире и укрепленные конским волосом. Такой кумбез, как говорили старшие, не берут ни время, ни ветер, ни вода. Он, должно быть, и сейчас сохранился в своем прежнем виде. Колодец внутри кумбеза устилался узкими досками. На эти доски и клали покойника. После разложения трупа кости падали в яму. Все вместе — и колодец и купол-кумбез — называется сагана.

Только зажиточные казахи могли строить такие склепы. И в широких наших степях не так часто встречаются сагана. Но уж если построили, то в каком бы конце степи ни умер человек — тело его везут хоронить в родовую сагана. Так наш батыр Жаутик, муж бабушки, погиб в схватке с Кенесары жарким летом. Могила его отца Субетея находилась на расстоянии десятидневного перехода на конях. Но тело Жаутика зашили в кошму и повезли к родовому кумбезу.

Бабушка вышла замуж за Жамана, и наш аул зимовал на берегах озера Сарыкопа. Жаман там и умер. Его похоронили на одном из прибрежных холмов, и с той поры это место стало аульным кладбищем. Туда, по обычаю, должны были повезти и тело бабушки. Но так не получилось. В эти страшные дни было не до соблюдения обычаев.

На следующий день после смерти бабушки, едва рассвело, в аул прискакал вестовой моего отца Кайракбай, прозванный Торопыгой за то, что вечно он куда-то спешил и слова не мог спокойно вымолвить. И на этот раз, не успев отдышаться, он промолвил:

— Ойбой, надо складывать юрту.

— Что еще случилось? — встревожился отец.

— Враг идет! Так сказал твой шурин Жаканбек.

Это известие потрясло отца. Ведь еще не была похоронена бабушка, ведь на котане все еще висели тела Нуржана и его товарищей. Их так и оставили на виселице для устрашения, чтобы впредь другим было неповадно бунтовать. Никто не смел приблизиться к котану под угрозой расстрела.

Отец выбежал из юрты — вокруг уже кипела работа. Почти все соседние юрты были разобраны, а некоторые даже успели навьючить их на верблюдов.

— Сваливать юрту! — приказал отец.

— Что будешь с матерью-то делать? — грубо сказала женеше. — Или, может быть, здесь ее бросишь?

Отец по привычке хотел на нее накричать, но слова застряли у него в горле, он насупился и что-то глухо и грозно забормотал, как дикий кабан, пробирающийся в камышах.

— Что так дерзишь? Верно, прав был Буркут — это ты убил ее! Разве не говорила она тебе — пожалей людей, пощади Нуржана! Одного песком засыпать можно, ну, а если людей много — их не засыплешь, а сам задохнешься!

Женеше залилась слезами и запричитала по бабушке.

Отец совсем растерялся, не зная, как поступить и что предпринять.

Неизвестно, сколько времени продолжалось бы это, если б в юрте не появился Жакан, одетый по-военному и вооруженный.

— Перестань реветь! — прикрикнул он на причитающую мать так, точно приказ отдавал. — Разве одна старуха умерла? Мужчины гибнут сотнями в сражениях. Говори спасибо, что твой муж жив. В конце концов не тысячу лет жить старухе.

Жакан шумно и долго отчитывал мать, а когда она заикнулась о том, что бабушку все-таки надо по обычаю похоронить на берегу Сарыкопа, он совсем разъярился.

— Попробуй-ка, похорони! Разве можно сейчас пройти в ту сторону? Да от всех вас вместе с бабушкой только пыль останется. Хороните ее здесь, да побыстрее, и собирайтесь в дорогу. Не соберетесь к часу дойки кобылиц — будет поздно!

Мать залилась горькими слезами. Ее терзала мысль о том, что бабушка Нарбота будет лежать в земле одна, вдали от своих близких, бабушка, всю жизнь державшая в руках честь своей семьи.

Это были самые грустные и самые поспешные похороны. Никакого кумбеза не соорудили на одиноком холмике рядом с аулом. Никто, кроме нашей семьи, не проводил Нарботу в последний путь — все были заняты сборами в новую дорогу, которая должна спасти от бед. Даже мулла не читал молитвы над телом бабушки, он одним из первых сбежал из аула. Полуграмотный старик наспех, запинаясь, читал по Корану. Он не успел закончить своего сбивчивого чтения: пришла весть, что к аулу приближаются отряды повстанцев.

Мы погрузили последнюю утварь на верблюдов и примкнули к уходящему каравану.

Так начался наш долгий скитальческий путь.

Нашу семью, словно утлую лодчонку без руля и паруса, бросало по бурным волнам времени. События гнали нас бескрайними степными просторами, как ветер гонит перекати-поле.

Хотя наш скот и угнали джигиты Амангельды, мы на первых порах не испытывали недостатка в мясе. К нам приблудились чужие овцы и коровы, их много бродило тогда в степи. Но, как говорил Абай, -

Добро без труда нажитое, — не впрок:

Оно испарится, как стаявший снег,

И еще один акын говорил:

Что ветер у ветра возьмет —

По ветру обратно уйдет!

Прошло немного времени, и скот, собранный без труда, как ветром сдуло!

Теперь наша семья перебивалась охотой. Отец в молодости был хорошим охотником и сравнительно недавно бросил это занятие. И вот пришла пора вернуться к охоте не ради забавы, а чтобы прокормиться.

Правда, теперь отцу охотиться было труднее, чем прежде. В стычке с воинами Амангельды ему повредили левую руку; на ней сабельным ударом были перерезаны сухожилия. Но отец приспособился: он укреплял ложе ружья на предплечье искалеченной руки и, прицелившись, спускал курок пальцем правой. Отец и прежде был метким стрелком. А теперь в придачу к двухствольному ружью, подаренному кем-то из его военных друзей, отец достал двух борзых. И конь у него был быстрый — Курай-Курен, мало чем уступавший знаменитому Жылансырту, погибшему в сражении.

Судьба продолжала о нас заботиться. В пище у нас недостатка не было.

Избегая встречи с нашими врагами, мы побывали и в Тосыне, и в Иргизе, и в Каракумах. Словно земля горела у нас под ногами, мы долго не останавливались нигде.

Весть о свержении царя застала нас в Каракумах. Мне было тогда без малого восемь