Светлая любовь - Сабит Муканович Муканов

Бабушка не стала больше отговаривать, только с горечью сказала.

— Что ж, иди! Но смотри, милый мой, чтобы по твоей вине не пролилась кровь…

Тревожной, невеселой жизнью жил наш аул. Мы не знали ни сна, ни отдыха. Окрестности аула превратились в настоящий военный лагерь. Каждый день здесь появлялись все новые и новые люди. Бесконечной вереницей тянулись подводы с оружием и другим снаряжением. А когда стали привозить небольшие пушки — не только дети, взрослые таких никогда не видели, — всем стало ясно, что затевается нешуточное дело.

— Что же будет? — волновались в ауле.

— Если в ход пойдут пушки, они уничтожат все отряды за шестью хребтами, — говорили одни, надеясь на возможный разгром повстанцев Амангельды.

— Если народ дружно встанет на борьбу — и пушки не помогут, — говорили другие. — Вспомните Кенесары: разве не хотел он пушками, приобретенными у русских, покорить киргизов? И разве киргизы не разнесли в пух и прах его самоуверенные расчеты?

Но однажды в нашем ауле все смолкло. В одну из ночей, вконец измученный тревожными волнениями этих дней, я уснул крепким и блаженным сном, а когда проснулся — был уже час первой дневной дойки кобылиц — полдень, и вокруг стояла тишина.

Встревоженный, я вскочил на ноги и выбежал из юрты. Я не увидел ни людей, ни повозок с оружием, ни лошадей — вокруг было пусто и тихо; будто не наш аул еще вчера вечером шумел, двигался, волновался, готовясь к грозным событиям.

Я вернулся домой и растолкал дремавшую бабушку. Она объяснила мне, что этой ночью все вооруженные джигиты отправились сражаться с амангельдинцами. С ними ушел и отец. Неохотно рассказывая мне об этом, бабушка утирала слезы концом головного платка — кундика.

А через несколько дней в аул привезли первых раненых. Неподалеку от нас разбили палатки, около палаток поставили часовых, а из города прислали доктора. Раненых становилось все больше. А на одном из холмов Кызбеля появились могилы с крестами.

Из уст в уста передавались были и небылицы о схватках между противниками. С удивительной быстротой распространялась по всей степи слава об Амангельды.

Слушая рассказы старших, я детским воображением рисовал легендарный и величественный образ Амангельды — настоящего батыра. Его не берет ни огонь, ни пуля, ни шашка, он смело сокрушает своих врагов, и все они в ужасе бегут от храбреца.

Время от времени навещавшие аул приближенные Жакана хвалили храбрость моего отца, врезавшегося в самую гущу повстанцев. Он, говорили, и смелый, и храбрый, и меткий в стрельбе.

Я в душевной простоте радовался этим похвалам, а бабушка и женеше только тихо проливали слезы и обращались к богу за помощью. А когда пришла весть, что привезли раненого отца, — бабушка полетела к белым палаткам.

Здоровенный солдат загородил ей дорогу — никого из аульных жителей в палатки не пускали — но она так толкнула его, что он едва устоял на ногах. На счастье, из палатки вышел доктор. Узнав, в чем дело, он отстранил солдата и провел бабушку в палатку.

Невозможно понять, как она все-таки узнала своего сына, перебинтованного с ног до головы, посреди таких же перевязанных изуродованных людей. Ужас застыл в глазах бабушки, и она остановилась, застыла, веря и не веря, что это в самом деле ее Абеу.

Врач стал осторожно успокаивать бабушку, убеждать, что раны не очень тяжелы, что у них есть отличные лекарства, и что недели через две-три он будет здоров.

Но бабушке не нужны были ни лекарства, ни ученые врачи. Она тут же заявила, что заберет сына домой и сама будет лечить его.

Доктор только рукой махнул, а бабушка едва не на руках унесла своего любимца домой.

Не доверяя лекарствам, бабушка пригласила знахаря — баксы.

Баксы велел зарезать жирную белую кобылу и содрать с нее шкуру.

— Возьму в свои объятия его злой дух, заверну его в шкуру и унесу с собою, — сказал знахарь, — а сын твой скоро будет здоров.

На всякий случай, однако, были пущены в ход и лекарства, так что трудно сказать, кто вылечил отца — жирная белая кобыла или медикаменты, привезенные из города.

Но бабушка, конечно, чудодейственную силу приписывала только баксы.

Отец почти выздоровел, когда в наш аул пригнали группу пленных повстанцев. Я не знал, кто такие эти люди и почему их конвоирует несколько солдат. Лицо человека, идущего в одном из первых рядов, показалось мне очень знакомым. Я подбежал поближе и узнал Нуржана. От усталости, а может быть, от слабости, он еле волочил ноги, на руках и лице его запеклась кровь, вместо одежды на нем висели лохмотья. Не помня себя от ужаса и сострадания, я бросился к нему.

— Нуржан! — крикнул я. — Нуржан!

Он вздрогнул, искоса посмотрел на меня — и отвернулся.

Я бежал рядом и почти бессмысленно повторял его имя. Но он ни разу не взглянул на меня.

Захлебываясь слезами, я побежал к бабушке и, путаясь и сбиваясь, рассказал ей о Нуржане. Я кричал, топал ногами и требовал освободить Нуржана, как будто это было в ее власти. Бабушка была в моих глазах существом всесильным и необыкновенпым, и я был убежден, что она все может сделать.

Выслушав меня, как взрослого, она вошла в дом.

Отец сидел на деревянной кровати и разглядывал свои заживающие раны. Рассеянно, несколько равнодушно он посмотрел на нас.

Бабушка остановилась у порога и довольно долго, точно придумывая, с чего начать, молчала. В глазах отца на секунду промелькнуло удивление, но он не сказал ни слова.

— У меня есть просьба к тебе, сын мой.

— Я слушаю, апа.

— Обещай, что ты ее исполнишь.

— Разве был такой случай, когда я не выполнял твоей просьбы?

Отец явно был смущен той почти торжественной медлительностью, с какой бабушка произносила слова, и той строгостью и спокойствием, с какими она на него смотрела.

— Любишь ли ты меня, сын мой?

— Что с тобой, апажан? К чему эти вопросы? — все более изумлялся вконец растревоженный отец. — Похоже, что на меня сейчас обрушится буря! — попробовал он пошутить.

— Буря, не буря, — возразила бабушка, — а дождичек будет. От тебя зависит, чтобы он не превратился в ливень.

— Да не томи же ты меня, апа! — взмолился отец.

— Здесь привели пленных, твоих врагов. Среди них Нуржан — Буркут его только что видел. Надо его спасти.

Отец так и подскочил на своей кровати,