Светлая любовь - Сабит Муканович Муканов

— Нуржан, говоришь ты? Сын Казыбая?

Глаза отца засверкали, от недавнего равнодушия не осталось и следа.

Помню, у нас жил старый ястреб. Неподвижно дремал он летом в своем гнезде. Но стоило показать ему живую мышь или суслика, как он мгновенно оживлялся. Тело его наливалось силой, в глазах появлялись огоньки.

Так и отец встрепенулся, как старый ястреб при виде добычи. Движения его приобрели решительность. Непрояснившиеся со дня ранения глаза заблестели, заиграли, словно горячий уголь под сильным порывом ветра.

— Попался-таки! — злобно и радостно прошипел он. — Ну, теперь мы ему покажем! Не все же нас крошить, — настал и его черед!

О бабушке отец как будто вовсе позабыл.

— Ты должен его спасти! — гневно крикнула бабушка. — Если б не Нуржан, не было бы у тебя теперь ни матери, ни сына. Нельзя платить злом за добро!

— Не могу выполнить твоей просьбы, апа! Я не властен распоряжаться такими делами.

— Заклинаю тебя всем святым, не допусти этого позора! Я его не переживу!

— Не могу, апа, — сухо сказал отец, — не могу!

Так ничего и не добилась бабушка от отца, нанесшего ей самую страшную и тяжелую обиду: редко оставалась у казахов неисполненной просьба старших.

Мы, вездесущие дети, скоро узнали, что пленников поместили в потрепанной черной юрте наших соседей и окружили вооруженной стражей.

После обеда на котане — месте для ночлега овец — стали устанавливать что-то похожее на праздничные качели — алтыбакан, которые обычно складывались из шести шестов.

Солдаты не позволяли нам, детям, приближаться к алтыбакану. Я, как и другие ребята, не понимал, в чем дело, но уже предчувствовал, что ничего хорошего не будет.

Я побежал к бабушке. Она сердито, но вполголоса разговаривала с отцом. Стоило появиться мне, они смолкли. Я бросился на шею бабушке и рассказал ей о странных качелях.

— Видишь, мой сын, — сказала бабушка отцу, — даже у ребенка сердце дрогнуло.

Отец нахмурился, но промолчал. Бабушка снова начала его упрашивать не допустить позора:

— Тебя уважают, тебя послушают, умоляю…

Я пугливо посматривал то на бабушку, то на отца и все еще ничего не понимал. Пробовал задавать им вопросы, они не отвечали. Сердце мое забилось еще сильнее, дыхание перехватывало.

— Заклинаю тебя моим белым материнским молоком! Останови! — произнесла бабушка с мольбой.

Отец не поднял опущенных век:

— Не в моих силах! Не надо меня зря мучить.

Бабушка покачнулась, словно теряя сознание, и ослабевшим голосом, но твердо сказала:

— Вот моя последняя просьба: уговори хоть не вешать на аульном котане. Дети и женщины вовек не забудут этого. Во сне пугаться будут! Пусть свершится это черное дело подальше от людских глаз.

Только тут я понял все до конца.

Значит, не только в сказках бывают такие мрачные казни. Какими страшными качелями оказался этот алтыбакан. Так вот какую расправу хотят учинить над Нуржаном и его товарищами!

Я был сам не свой. Бабушка старалась удержать меня дома, ласково уговаривала меня. Тем временем вокруг котана собиралась толпа. В ней были и жители окрестных кочевий. Ушел куда-то из юрты и мой больной отец. Несмотря на запреты бабушки, я улучил удобную минуту и тоже убежал. Вот детство! Ничего толком не понимая, смотришь на мир любопытными глазенками даже тогда, когда он ужасен.

У виселицы стояли солдаты с винтовками. Они сдерживали толпу. Я протиснулся ближе и увидел петли, свисавшие с поперечной перекладины. И жители и солдаты молчали. Вдруг это безмолвное ожидание прорезал странный звук. Так весной под напором воды лопается туго затянувший речку лед. Дрожь прошла среди собравшихся. Солдаты вели к виселице пленников. Я не видел их лиц. Пленные были завязаны в мешки. Только на ногах звякали железные цепи. Гул то нарастал, то становился глуше и внезапно стих.

Пленников поставили на помост под петли.

Началось!..

Вдруг среди солдат, конвоировавших приговоренных, я узнал Жакана, который мне так нравился и которого я так боялся. Рядом с Жаканом прилаживал петлю мой отец.

— Агеке! — хотелось крикнуть мне, но язык не повиновался.

В отчаянии я увидел, что отец собственными руками накинул петлю на шею одного пленного. И вдруг по хриплому голосу я узнал Нуржана.

— Агеке! — заорал я, что было силы, и, бросившись к отцу, вцепился в него, как маленький тигренок. И услышал последние слова Нуржана:

— Пусть бог благословит твоего сына, Абеу. Пусть он покарает тебя!

Какой-то солдат схватил меня и оттащил от виселицы.

Я вырывался, отчаянно кричал, но солдат был сильнее меня.

Меня швырнули в юрту, как котенка, я упал и больно ушибся. Бабушка подбежала ко мне.

— Агеке повесил Нуржана! — крикнул я и заревел пуще прежнего.

Что было дальше, я не помню. Когда поздним вечером я проснулся и по привычке позвал бабушку, никто ко мне не подошел.

Я отдернул полог кровати, на которой спал, и увидел, что в нашем доме полно чужих молчаливых людей. Среди незнакомых находился и отец.

— Где бабушка? — спросил я у него.

— Нет больше у тебя бабушки, — тяжело вздохнул он.

— Как нет?

— Бабушка твоя отправилась туда, откуда никто не возвращается.

— Куда, говоришь? — все еще не понимал я.

— Зачем мучить ребенка? Скажи правду! — вмешался в разговор седой старик. — Твоя бабушка умерла, дитя мое.

Не понимая всего горького значения этого слова, я побежал к бабушкиной кровати — она лежала неподвижно, вытянувшись во весь рост, чуть запрокинув голову.

— Это ты убил бабушку! — крикнул я на весь дом и, зарыдав, выбежал на улицу.

НАЧАЛО СКИТАНИЙ

В те времена в степных аулах хорошо знали поговорку: «Худую юрту аллах бережет». Так говорили потому, что в сильные бури самыми устойчивыми оказывались юрты из ветхой, дырявой кошмы. Если в юрте было много отверстий, ветер продувал ее, как решето. Наталкиваясь же на плотную кошму богатой добротной юрты, он нередко опрокидывал ее.

Оттого казахи и говорили, что худой юрте покровительствует бог. Но одной надеждой на бога не проживешь. Кочевники нашли способ защиты от сильных степных ветров.

Чтобы юрта не опрокидывалась, по обеим сторонам ее деревянного остова — шанырака привязывают желбау — крепко сплетенную из конского волоса веревку; перед бурей желбау прикрепляют к колу, а кол вбивают в землю. Этот ветровой столб — жел-казык — священная вещь в юрте, от дедов она переходит к отцам по наследству и бережно хранится. Был такой жел-казык, выструганный из ствола жимолости, и у нас; мои родители говорили, что он перешел к нам еще от прадеда Субетея.

Таким жел-казыком нашей семьи была и моя бабушка.