Тепло родных степей - Рамазан Шайхулов

водила Забиру по всем интересным местам и мероприятиям. На занятиях они всегда сидели рядом, и Таня походя разъясняла Забире непонятные места, растолковывала сложные русские слова и обороты.

В 1933 году всю страну взбудоражила эпопея экспедиции челюскинцев, которая должна была исследовать возможности прокладки Северного морского пути. Гордость достижениями полярников Союза во главе с Отто Юльевичем Шмидтом в начале учебного года сменилась тревогой, когда в сентябре узнали о беде экспедиции: корабль затерло льдами, блокировало, и он дрейфовал по Чукотскому морю. А уже 13 февраля «Челюскин» был раздавлен льдами и затонул. Более ста человек, успешно эвакуировавшись с корабля, остались на льду, открытые всем полярным студеным ветрам и морозам.

Каждое утро в институте начиналось с обсуждения этих событий. Ловили каждую новость по радио, до дыр зачитывали сообщения в газетах. Казалось, вся страна объединилась – беда экспедиции стала общей. 5 марта был налажен воздушный мост между материком и терпящей бедствие экспедицией, и 5 апреля все газеты вышли с крупными заголовками: «ВСЕ ЧЕЛЮСКИНЦЫ СНЯТЫ СО ЛЬДА. Мужественным, отважным летчикам и бесстрашным завоевателям Арктики – ПРИВЕТ!» С 5 по 13 апреля были вывезены все, и народ наизусть знал имена летчиков-героев – кто на каком самолете летал и сколько человек вывез за рейс. Спасение челюскинцев стало триумфом всего Советского Союза.

19 июня, когда учеба завершалась, шли зачеты и экзамены, в комнату ворвалась взбудораженная Таня. Вырвав из рук Забиры конспекты и эффектно бросив тетрадь на кровать, протараторила:

– Чего расселась? Дались тебе эти конспекты! Вся Москва на улицах – челюскинцев встречают, их с Белорусского вокзала на Красную площадь везут. Побежали на проспект Горького, там скоро колонна с ними пройдет!

И, не дав Забире опомниться, уже швыряла ей платье, на ходу стягивая с подруги домашний халатик:

– Быстрей, быстрее, опоздаем!

И вот они уже, как на занятиях по физкультуре, обгоняя всех взбудораженных москвичей, толкаясь и на ходу извиняясь, бегут на улицу Горького. Чем ближе к улице, тем гуще и плотнее толпа, но Таня, крепко держа за руку Забиру, ловко лавируя, подныривая и извиваясь, подбиралась все ближе и ближе к оцеплению. И уже совсем большими усилиями, не обращая внимания на брань, они прорвались за спины военных, стоящих в оцеплении. Но из-за спины высокого и широкоплечего курсанта ничего не было видно, и Таня, осторожно постучав пальчиком по спине, как можно дружелюбнее и ласковее проворковала:

– Эй, солдатик, нам ничего не видно!

«Солдатик» обернулся, и Забира увидела, как Таня вся зарумянилась и непривычно скромно потупила глаза, – на них смотрел голубоглазый красавец в ладно подогнанной гимнастерке, по-щегольски надвинутой на брови фуражке. Он улыбнулся, введя еще больше Таню в краску. Чуть пододвинувшись, приобняв Таню за талию, вывел девчат в небольшой промежуток между курсантами.

Забира во все глаза смотрела на проспект. По всей улице снегопадом разлетались листовки, обозначая движение колонны. И вот она уже близко – в начале колонны машина с кинооператором на крыше, на лобовом стекле надпись: «Привет героям». За ней – открытые легковые машины, украшенные цветами и увитые гирляндами, на одной даже выложен цветочный герб РСФСР. Чем ближе колонна, тем громче рев встречающих и шелест падающих листовок. Ими уже был усеян весь проспект, а они, красиво кружась, все продолжали падать.

Со стороны Красной площади над проспектом, выдерживая строгий строй, низко пролетели самолеты. С двух сторон от машин, ближе к встречающим, на одинаковом расстоянии друг от друга, на ухоженных лошадях ехала шагом в белых гимнастерках и в белых касках конная милиция. И такие же красавцы-милиционеры в белом плотной стеной стояли вдоль проспекта ближе к Красной площади.

Забира рассматривала сидящих в машине и в одной увидела легко узнаваемого по многочисленным фотографиям в газетах самого Отто Шмидта.

Только не заметила Забира, что ее подруга вовсе не видит этого торжества. Лишь когда Шмидт проехал и она восторженно оглянулась, то увидела, что Таня совсем разомлела: тот красавец все еще придерживал ее за талию, оберегая от толчков и напора толпы. Поглощенная историческим событием, Забира не видела, как подруга выразительно поглядывает на нее, незаметно кивает в сторону курсанта, мол, посмотри, оцени, каков солдатик.

На Красную площадь девушки не пошли, да и не пустили бы их туда. Заряженные энергией ликующей толпы, они слышали далеко раздающиеся из динамиков приветствия героям-челюскинцам. А пришедшая в себя Таня не переставая говорила о курсанте:

– Ты видела, а? Нет, ты не видела – каков курсантик?! Какой он высокий, ладный! А какие у него глаза – ты видела, видела?! Нет, да ты ничего не видела!

– Конечно, не видела! Я же на колонну пришла смотреть и Отто Юльевича увидела, а ты его и не заметила!

– Да до него ли было, когда стоишь под крылом такого орла!

– Да ты, подруга, влюбилась никак?

– А то…

Забира не знала, когда и как они договорились, но после этого праздника Таня часто стала пропадать на свиданиях и совершенно изменилась. Была то грустной и задумчивой, то перед сном, полураздетая, смеша соседок, выделывая танцевальные па, носилась по комнате. Запрыгивала на кровать поверх одеяла к уже легшей спать Забире, крепко ее обнимала и молчала. В это время ее зеленые чертовские глаза блестели, щеки румянились, по щекам катились слезы счастья.

4

Летние каникулы Забира провела на родине. Ездила в гости к многочисленной родне, купалась в любви и обожании родственников, двоюродных сестер и братьев. Как говорит народ: «Дом сестры – раздольное джайляу»[12]. Особенно ей врезалась в память поездка с сестрами на летние выпасы мясомолочного совхоза, что в Кустанайских степях.

Ехали по мягким извилистым степным дорогам на подводах. Всю дорогу шутили, смеялись, пели. Забире ласкала уши родная казахская речь. В Москве, да и в Алма-Ате она успевала отвыкнуть от родного языка, но он, впитанный с молоком матери, не мог быть забыт. И песни, которые пели по дороге сестры, проникали до самых глубин души. Забире было непонятно, как простые переборы струн домбры, мотив даже незнакомой казахской песни способны перевернуть душу, выжать слезы. Это открытие для себя она сделала в Москве. В общежитии в комнате все время было включено радио, и оттуда иногда лились звуки домбры. Политика радио была такой – охватывать культуры всех народов, населяющих Советский Союз. И вот, услышав казахское, Забира застывала, уже больше никого не слышала и не видела, настолько эти родные сочетания нот трогали самые чувствительные струны души. Казалось бы, это просто музыка. Но было такое ощущение, что она