Тепло родных степей - Рамазан Шайхулов

узоры из молодых и здоровых тел в пирамиде, что душа пела и радовалась. Но после тренировок, войдя в комнату и застав Таню в совершенно непривычной для нее позе, расстроилась. Девушка сидела на кровати, обхватив руками колени, тупо уставившись в одну точку, и даже не заметила прихода подруги. Ее зеленые искристые глаза как будто потухли и подернулись болотной тиной.

Забира, опешив, присела на свою кровать и недоуменно смотрела на Таню. Потом осторожно подошла к ней, обняла озябшее тело, и тут Таню как будто прорвало: она безудержно зарыдала. Долго, захлебываясь, плакала, намочив ручьями слез блузку Забиры. Чуть успокоившись, показала на измятое письмо, лежащее рядом. Забира прочитала сообщение от Таниной тети: твоего отца арестовали, все очень серьезно, если что, отрекись от него, ты его уже не спасешь, тебе надо жить…

Таня, шмыгая носом, придавленно, с большими паузами заговорила:

– Помнишь… то комсомольское собрание, когда Богрову заставляли отречься от осужденных якобы за шпионаж родителей… помнишь, как требовали написать покаянное письмо… Иначе исключение из комсомола, а значит, и отчисление из института. И… она, бедняга, не выдержала – выбрала первое, отреклась от отца с матерью, подписала все, что от нее требовали. Она предала их… Меня тоже это ждет, я так не смогу… Я лучше умру, но не отрекусь от папы…

– Погоди, Таня, может, еще все обойдется, может, ошиблись его арестовавшие. Разберутся во всем и отпустят…

Забира долго не могла уснуть, да и пугали отсутствующие, широко распахнутые, ничего не видящие глаза подруги, видимые в свете огней от соседнего дома. «Как же так, – думала она, – ее отец дружил с самим Лениным, верно служил идеалам революции, и как же он может быть обвинен в предательстве и объявлен врагом народа? Ведь уже все позади, революция победила, все строится, меняется на глазах. И враги уже должны смириться с нашей победой, и откуда же эти враги могут браться? С другой стороны, советский суд не может просто так, без доказательств, обвинить человека в этих грехах, значит, есть его за что судить?» Мысли одна страшнее и непонятнее другой всю ночь будоражили Забиру. И очень жалко было подругу…

В тревожном ожидании прошел слякотный октябрь. Подруги так же ходили на занятия, но все заметили резкие перемены в поведении Тани. И все всё поняли, когда на месте того листка с осуждением лентяев, не работавших на субботнике, появилось объявление о комсомольском собрании, где предлагалось рассмотреть личное дело студентки Татьяны Григорьевой. Это значило, что органы известили институт об аресте отца.

Таня в преддверии собрания посуровела. Подтянулась, видимо внутренне готовясь к отпору. Придя со свидания с Андреем, она рассказала Забире:

– Андрей предлагает мне такой выход, давай, говорит, распишемся, поженимся. Ты возьмешь мою фамилию, и мы уедем туда, куда меня пошлют служить. И все забудут про эту историю с отцом.

– Но это же выход, Танюша, почему бы нет? Ты согласилась?

– Зоя, что ты, подруга? Это же значит признать вину отца. Это все равно что его предать.

– Но… Таня…

– Нет, нет и еще раз нет… Я ему отказала и… попросила забыть меня, ведь судьба моей семьи и моя могут ему навредить…

– И что, он согласился?

– Нет, он же любит меня. Но я ему твердо сказала, что я его с этих пор знать не знаю, что не люблю его и что пусть он катится к чертям собачьим…

– Но это же неправда! – ужаснулась Забира. – Как же так?!

– Конечно, неправда, я его люблю… Вот потому и не хочу, чтобы он из-за меня пострадал… И ты, моя хорошая, моя добрая подруга, на собрании, пожалуйста, молчи. Тебя обязательно спросят – поддерживаешь ли ты мое решение или осуждаешь. Ты тоже не навреди себе, скажи, что осуждаешь.

– Не-е-ет, я не смогу так…

И подруги, обнявшись, разрыдались.

Комсомольское собрание проходило в актовом зале общежития – высокие арочные окна, старинные, обшитые коричневой кожей кресла, меж окон – портреты Герцена, Белинского, Чернышевского и современных деятелей партии, на сцене огромное панно с профилями Карла Маркса, Фридриха Энгельса, Владимира Ильича Ленина и Иосифа Виссарионовича Сталина.

Собрание началось с обычных ритуалов – выбрали председателя, секретаря, президиум. Выбранный председателем тот самый Петя, который весело шутил и заигрывал с Таней на субботнике, начал собрание строгим и сухим голосом:

– Сегодня на повестке дня собрания один вопрос – личное дело комсомолки, нашей сокурсницы Григорьевой Татьяны. Она одна из лучших студенток факультета, отличница, активистка. Со всех сторон проявила себя как сознательный и активный строитель коммунизма. Но, как сказал наш великий вождь Сталин, «сын за отца не отвечает» – в данном случае – дочь. Как нам сообщили наши доблестные стражи достижений великой революции, отец Татьяны оказался врагом народа. Под личиной одного из доверенных лиц Сталина, соратника самого Ленина прятался недобитый буржуазный элемент. Воспользовавшись своим высоким положением, он передавал секретную информацию нашим врагам, то есть оказался английским шпионом.

Весь зал зашумел, как улей: «Долой прихвостня империализма!», «Смерть врагам советского народа!», «Слава нашим бдительным чекистам!» Раздались свист и недовольный топот ног.

– Товарищи, соблюдайте тишину! Мы понимаем ваше негодование, но нам нужно выслушать дочь этого врага Татьяну, что она думает об этом, как настоящий комсомолец осуждает ли преступную деятельность отца. Григорьева, выходите на сцену, вам слово.

В полной тишине, цокая каблучками туфель по паркету зала, красивая и статная Таня вышла на сцену. В ее глазах читались непримиримость и уверенность:

– Мой отец всегда был верным служителем идей коммунизма, его терзали в застенках охранки, он оставил свое здоровье в рудниках Сибири.

И зал опять зашумел: «Знаем мы, какой он верный строитель коммунизма!», «Недобитый враг, отщепенец!», «Наши органы не ошибаются!»

– Тише, товарищи, тише! Григорьева, не надо перед нами обеливать своего отца – советские органы и суд не ошибаются. Поэтому, как слышите, собрание не принимает ваши защитные речи, никто вас адвокатом врага народа не назначал. У нас к вам только один вопрос: осуждаете ли вы преступную деятельность отца, как сознательная комсомолка, отрекаетесь ли от него?

– Нет…

Такое начало еще больше возмутило зал, свист и топот перебили ее речь.

– Товарищ Григорьева не совсем понимает важности этого момента, – начал с места свою речь, сняв свои толстые роговые очки и внимательно, примирительно посмотрев на Таню, сидящий в президиуме секретарь партячейки института. – Она, видимо, недопонимает, что если она сейчас не осудит отца, не отречется, то ее ожидает исключение из рядов комсомола, а это автоматически ведет к отчислению из института. Мы, как ваши старшие товарищи,