Тепло родных степей - Рамазан Шайхулов

заботимся о вас. Как здесь уже было сказано, Таня – одна из лучших студенток института, и мы не хотим терять такую будущую хорошую специалистку. Она нужна нашей активно строящейся стране. И если вы хотите дальше также учиться и трудиться на благо нашей Родины, то вам нужно просто отречься от отца. Подумайте еще раз, не спешите – решается ваша судьба…

– Мне нечего думать. Я знаю – мой отец невиновен, я не отрекусь от него…

– Та-а-ак, – пробарабанив по столу толстыми и короткими пальцами, продолжил секретарь. – Тогда вы очень и очень усугубляете свое положение. Оправдывая своего отца, вы подвергаете сомнению компетентность наших органов и советского суда. А это еще серьезнее, чем просто непризнание вины отца. Председатель, я все сказал, ведите дальше собрание…

– Итак, товарищ Григорьева, собрание повторяет свой вопрос: готовы ли вы отречься от своего отца и подписать соответствующие бумаги?

– Нет. Я не предам отца… Ничего подписывать не буду… – гордо вскинув голову, встряхнув упругой копной рыжих волос, с непокорным блеском зеленых глаз твердо произнесла Таня.

После долгих прений, гневных, полных осуждения выступлений председательствующий задал вопрос и Забире:

– Ералина, вы ближайшая подруга Григорьевой, как вы относитесь к поступку Татьяны?

У Забиры от жалости и несправедливости происходящего заныло сердце, перед глазами потемнело. Ей казалось, что это страшный сон и что вот-вот она проснется и опять увидит жизнерадостную, бесшабашную подругу. И когда председательствующий задал ей прямой вопрос, Забира с трудом встала, у нее подкосились ноги, земля ушла из-под ног, и она потеряла сознание…

А собрание единогласно приняло решение – исключить Григорьеву Татьяну из комсомола, ее дело отправить в НКВД.

На второй день после комсомольского собрания Таня не пошла на занятия. Забира хотела остаться с подругой, не хотела бросать ее одну в таком состоянии, но та отказалась от такого участия, мол, не навлекай на себя беды, иди. Таня сидела на подоконнике, когда к подъезду общежития подъехала черная легковушка, из нее вышли военные в синих фуражках с красными околышами. Таня подумала, что это за ней, распахнула окно, прыгнула с третьего этажа на булыжник и разбилась прямо перед этой черной машиной…

Самым страшным для Забиры после гибели подруги, невозможности ее похорон и поминок, так как ее тело увезли неизвестно куда, стал сбор ее вещей. Прикосновение к каждому предмету, к каждому ее платью, к учебникам и тетрадям вызывали почти физическую боль. Вот только-только подруга ими пользовалась, собирала все это, и вот они никому не нужны. Оставив себе на память некоторые из ее книг, Забира собрала все в коробки и узлы и сдала коменданту. Куда делись потом эти вещи, она не знала. До конца учебного года никто место Тани в комнате не занимал, и ее кровать, вызывая у Забиры тоску и уныние, пустовала…

6

Стало пусто и в душе Забиры. Впервые столкнувшись со смертью близкого человека, она долго находилась в оцепенении, ушла в себя. И даже приезд в благоухающую, сияющую снежными горными вершинами Алатау, активно строящуюся, зеленую Алма-Ату, жизнь с родителями не вызвали у нее привычного воодушевления и восторга. Она заметно повзрослела. Подолгу бродила по городу, чтобы убежать от навязчивых грустных воспоминаний о подруге, забыться в утомительных прогулках по душному летнему городу.

В одну из таких вылазок она увидела объявление, что в клубе рабочей молодежи состоится вечер, модная в то время встреча земляков, и на этот раз – кустанайцев. Забира сначала и не обратила на это внимания, потом подумала: а вдруг на нее придут родственники или те самые ребята из становища. И, чтобы немного отвлечься, решила сходить на это молодежное мероприятие.

После доклада о достижениях кустанайцев начался небольшой концерт. Чтецы прочли стихи, прославляющие становление нового Казахстана, певцы спели песни во славу строителей социализма, а потом на сцену вышел домбрист. Первые же аккорды вернули Забиру в тот теплый, насыщенный запахами степи вечер у юрты, вспомнились красноватые отблески костра на лице Есжана, волшебные трели его домбры. И вправду народ о домбре говорит: «Домбра в руках, мелодия в сердце». Как же тогда ей было хорошо! Вокруг любящие сестры, вводящие в краску их откровения и шутки, и… тогда еще была жива подруга Таня.

От нахлынувших воспоминаний у Забиры непроизвольно потекли слезы. Когда отзвучали последние аккорды домбры, ведущий объявил о завершении концерта и о начале танцев. Вся стоящая перед сценой молодежь, одобрительно захлопав в ладоши, пришла в движение. Забира, смутившись и не зная, как скрыть от любопытных глаз слезы, отошла подальше от веселой толпы и встала у стенки, затуманенными глазами поглядывая на происходящее.

Непроизвольно она выделила из всей толпы видного, красивого парня – крепкого, среднего роста, с горделивой осанкой, в котором чувствовались уверенность, сила, энергия и властность. В его не смуглом, светлом лице с высоким и широким лбом выделялись проницательные, умные, как бы привораживающие, манящие красивые глаза. Тонкие щегольские усы придавали мужественности. Во всей его стати читались родовитость и благородство. Вокруг него кучковались парни, девушки вились, заглядывая ему в глаза, открыто стараясь привлечь его внимание. Встретившись с ним взглядом, Забира смутилась и стала смотреть на веселящуюся толпу, но все непроизвольно посматривала на красавца: у нее было такое ощущение, как будто его глаза притягивают, как магнит.

Вдруг перед ней откуда-то появилась молодая казашка и затараторила:

– Здравствуй, Забира апа, здравствуй, наша хорошая! Ты не узнаешь меня? Это же я, дочь Макпал, мы в прошлом году были вместе на становище, жили в юрте!

Забира узнала ее, девушки обнялись. Тогжан, так ее звали, за год повзрослела, поступила в педагогический институт, чтобы стать учителем русского языка и литературы.

– Как ты здесь оказалась? – щебетала Тогжан. – Какая приятная встреча!

– Да вот увидела объявление о встрече земляков-кустанайцев и пришла. Подумала: вдруг кто из знакомых подойдет, и не прогадала. Рада тебя видеть! Как там сестры поживают?

– Все у нас хорошо, все живы-здоровы! Да только вот один парень сильно захворал! – задорно и хитро посмотрев на Забиру, блеснула карими глазами Тогжан. – Прямо аж разболелся!

– Кто это, чем разболелся? – не поняла Забира.

– Ой, как будто не догадываешься! Ладно, не буду томить. Тот самый домбрист Есжан все про тебя выспрашивает. Аж твоего адреса добивается.

Забира зарделась, смутилась. Но все время продолжала поглядывать на того парня. Перехватив ее выразительный взгляд, Тогжан сказала:

– Да ты, погляжу, забыла уже про того аульского домбриста, на Бикбая поглядываешь?!

– На какого Бикбая? – смутилась и потупилась Забира. Неужели у нее на лице написано нескрываемое любопытство? – Не знаю я