Избранные произведения. Том 3 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

Появление голубя на подоконнике воспринималось ею как необычайное происшествие.

– Вы только посмотрите, какое богатство оттенков в его оперении, какие чудесные малюсенькие-малюсенькие пятнышки у него на шейке, – говорила она сопалатницам.

В маленькой палате их было трое: кроме Муниры её ровесница Надя Руднева и украинская партизанка Олеся Бондарь. За это время Мунира узнала всю их жизнь. Надя, дочь ленинградского филолога, стала в войну штурманом авиации дальнего действия, летала со смертельным грузом и в логово врага. Однажды, когда бомбардировщик был уже над объектом, Надю и её подругу-пилота поймали в свои слепящие щупальца вражеские прожекторы. Самолёт попал в полосу заградительного огня противника. Их подбили, загорелась одна из плоскостей. Пилот Дуся, несмотря на серьёзное ранение в бедро, всё же дотянула горящую машину до своей территории. Едва подоспевшие бойцы вытащили тяжело обожжённых девушек из пламени, как взорвался мотор.

У Олеси Бондарь были перебиты обе ноги. Она тоже лежала в гипсе. Конечно, ей было легче, чем Мунире, – у неё были недвижными только ноги. Порой она даже напевала вполголоса родные песни. О себе эта на редкость стеснительная винницкая колхозница, с чёрными, уложенными венком вокруг головы косами, говорила так мало, что девушки даже толком не знали, за какой подвиг ей присвоено звание Героя Советского Союза. Когда же Мунира и Надя начинали донимать её расспросами, Олеся не то со смехом, не то со слезами отбивалась:

– Ой, дивчаточки, да не мучайте вы мою душу!

Когда с Олеси сняли гипс, она приохотилась читать вслух газеты, книги. Чуть повернувшись в её сторону, Мунира смотрела на неё до ломоты в затылке. И у Муниры были такие же шёлковые косы. А теперь… Она поднимала руку к голове, и сердце её сжималось: её остригли под машинку, ещё когда она лежала без сознания. Правда, за эти месяцы волосы у неё немного отросли, но пока ещё не закрыли даже шеи.

Раненная в нижнюю челюсть и в позвоночник, Мунира испытала, что значит лежать на операционном столе, как тяжело приходить в себя после наркоза. Она вся внутренне сжималась, когда её везли в перевязочную на передвижной койке с колёсами на резиновых шинах.

Мунира познавала теперь свою профессию как бы изнутри. Когда она сама оперировала, для неё важнее всего была конечная цель. Идя к этой цели, она не забывала, разумеется, что её скальпель, раньше чем дать облегчение, временно приносит больному новые страдания, но то, что она знала раньше лишь умом врача, она постигала теперь, когда хирург и больная жили в ней одновременно, непосредственно на своих ощущениях. «Выживу, – думала Мунира, – буду лучше знать, сколько, кроме тонкостей ремесла, нужно отдавать больному сердечного тепла и внимания».

О том, что Мунира тяжело ранена, Суфия-ханум узнала из письма мужа. Ей показалось, что вокруг померк свет.

И когда зазвонил телефон, у Суфии-ханум не нашлось сил, чтобы подойти к телефонному столику. В большой, пустой квартире снова установилась тишина, говорящая о большом несчастье. Память оживила Муниру совсем крошкой, когда она, смешно поднимая ножонки, делала первые неверные шаги и, захлёбываясь от восторга, бормотала невнятные «эннэ» и «эттэ»… Неужели она больше не увидит свою Муниру? Не увидит никогда? Нет, нет! Спасти! Помочь! Вдохнуть волю к жизни! Скорей, скорей!.. Если это ещё не поздно…

Снова зазвонил телефон. И Суфии-ханум показалось, что это взывает к ней сама жизнь. Она заставила себя подняться с места и взять трубку. Выслушав, она коротко сказала:

– Сейчас буду.

С того же дня Суфия-ханум со свойственной ей энергией стала доискиваться, куда эвакуировали дочь. Получив наконец точный адрес госпиталя, она вылетела в Москву. И вот в апреле 1943 года, в особенно мучительные для Муниры дни, когда операция следовала за операцией, в госпитале появилась Суфия-ханум. В белом, не по фигуре широком халате поднималась она по мраморным ступеням госпитальной лестницы.

Хотя Суфия-ханум всем своим существом рвалась к дочери, ноги её не слушались, передвигались медленно. Мешало сердце. Биение его гулко отдавалось в ушах. Вдруг ноги совсем изменили ей, подкосились. Она схватилась за перила. С трудом переводя дыхание, приникла к ним лбом.

Сопровождавшая молоденькая сестра, поддерживая её за талию, мягко сказала:

– Не надо так волноваться. Это ведь отразится и на больной.

Суфия-ханум лишь кинула благодарный взгляд, не в силах вымолвить ни слова. Войдя в палату, она из трёх до неузнаваемости изменённых страданием, покрытых почти неживой восковой желтизной лиц сразу узнала родное. Материнское сердце не нуждалось в указании сестры.

Мунира спала. Делая неимоверные усилия, чтобы не разрыдаться, Суфия-ханум долго смотрела в изнеможённое, пожелтевшее лицо дочери. Потом нагнулась и – как она делала в детские годы Муниры, когда вставала, чтобы поправить ей одеяльце или подушечку, – нежным, едва заметным прикосновением губ одновременно поцеловала пылающий лоб дочери и определила температуру – высокая! Горькая материнская слеза упала на лицо Муниры. Веки больной слегка затрепетали.

– Мунира, дитя моё, – беззвучно, одними губами шептала Суфия-ханум. Руки её, бессильно упавшие на колени, когда она впервые узнала о ранении дочери, теперь неслышно для больной заботливо поправляли одеяло, простыню, подушку. Только затуманенные горем глаза не отрывались от лица дочери. Что может быть тяжелее для матери, чем видеть своё дитя лежащим на смертном одре?.. И хлынули так долго сдерживаемые Суфиёй-ханум слёзы. Нет, при всём желании, не могла она удержать их… Хорошо, что спит Мунира.

Суфия-ханум с трудом взяла себя в руки.

Но что-то всё же дошло до сознания лежавшей в забытьи Муниры. Она подняла веки и тотчас же закрыла их.

– Мама… Я знаю, это во сне… – раздался неясный шёпот – Мунире трудно было говорить из-за ранения в челюсть. – Всё равно, я рада… я всегда рада, когда вижу тебя… Посмотри, какая стала твоя Мунира. Мама… почему тебя так долго нет?.. Я жду-жду тебя…

– Мунира, радость моя, – позвала Суфия-ханум чуть слышно и легонько провела ладонью по лбу дочери, вкладывая в этот осторожный жест всю нежность и всё своё горе. – Я знала, что ты меня ждёшь. Вот я и приехала, дорогая…

Мунира медленно открыла веки, широко раскрытыми глазами уставилась на мать, потом слабо вскрикнула:

– Мама!.. – подняла руки и вся потянулась к матери, но тут же со стоном опустила голову на подушку.

А Суфия-ханум без конца целовала её руки, её мокрые от слёз глаза, дорогое, измученное лицо.

– Успокойся, доченька, успокойся… Не волнуйся, родная… Тебе нельзя, – уговаривала она дочь.

Не выпуская рук Муниры, Суфия-ханум рассказывала об отце, о друзьях, о Казани. С трудом поведала матери и Мунира