Избранные произведения. Том 3 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

– Хорошо бы, мама, если бы ты не уезжала, – вдруг вырвалось у Муниры, и в голосе её прозвучала беспомощность девочки, которой хочется укрыться от беды под материнским крылышком.

– Конечно, родная моя… Это было бы чудесно. Но я думаю всё же, что тебе нужнее сейчас московские хирурги. Они скорее, чем я, помогут тебе стать на ноги. Но послушай, девочка, что я тебе скажу: даже их золотые руки окажутся бессильными, если ты сама не придёшь себе на помощь.

Мунира молча протянула матери свои худые руки и вдруг спросила:

– Ты, наверно, с моего отъезда не ела чумары, мамочка? А домой, уж это ясно, приходишь только ночевать. Вот выздоровлю, дадут мне отпуск, я приеду в Казань и целый месяц буду угощать тебя самой вкусной чумарой.

Суфия-ханум, подавив волнение, пошутила, что всё это время ей больше всего недоставало галушек Муниры.

После отъезда матери боль в позвоночнике продолжала причинять Мунире страдания, но в результате новой операции резко пошла на убыль. Правда, Мунира по-прежнему лежала в гипсе, но теперь ей казалось, что она просто отдыхает. Прошло несколько дней, и новая тревога овладела девушкой: её стало беспокоить лицо. Она внимательно изучала наружность сиделок, пока они с ложки кормили её, и думала, что лицо в человеке – всё. Вот и она была когда-то здорова, красива, и у неё был любимый человек. Неужели всё это прошло безвозвратно? Захочет ли Галим связать свою судьбу с девушкой, лицо которой искажено ранением?.. Как все челюстники, Мунира преувеличивала своё ранение и от этого страдала ещё больше. Боль в позвоночнике – девичья память коротка! – казалась ей теперь, по сравнению с душевной болью, просто ничтожной. Она с трепетом ждала того дня, когда с её лица снимут повязку. Она выпросила у одной из сестёр зеркальце и часами изучала свой подбородок, хотя под гипсом ничего не было видно. Но пришёл час – гипс сняли. Когда же врач протянул ей зеркало, она в страхе закрыла лицо руками.

– Не надо, не надо!..

Но разве хватит выдержки у девушки, – пусть даже операция была бы и неудачна, – чтобы не посмотреться в зеркало?

Когда врач ушёл, Мунира долго ощупывала пальцами лицо. Не чувствуя безобразных швов, она решилась взять в руки зеркальце. Взглянула и заплакала от радости – шрам на лице был едва заметен.

Вторично Суфия-ханум приехала к дочери в начале 1944 года. Кожа Муниры всё ещё сохраняла болезненно-жёлтый оттенок, но на щеках уже появился лёгкий румянец, и разговаривала она теперь с матерью полусидя, – вставать ей пока не разрешали.

На тумбочке Муниры двумя стопками громоздились объёмистые книги – все новинки медицинской литературы. На вопрошающий взгляд матери Мунира ответила:

– Продолжаю учиться. В медицине сейчас столько нового, что, если не следить, живо окажешься на задворках. Эти книги мне прислали из Ленинграда мои коллеги по госпиталю, где я работала.

– Только смотри, не очень увлекайся. Не навреди себе, родная, – с тревогой сказала Суфия-ханум, несказанно радуясь в то же время бодрому состоянию дочери.

– Не бойся, мама, – пошутила Мунира, – твоя легкомысленная дочка находится под моим строгим врачебным контролем.

Прощаясь, Суфия-ханум спросила полушутя-полусерьёзно:

– Ну а когда же приедешь угощать меня чумарой?

– Не знаю, мама, – сразу став серьёзной, сказала Мунира. – Так долго я была оторвана от своего дела… и в такое время… Если врачи не будут особенно возражать, я, может быть, уеду прямо на фронт… Не огорчайся, мама, милая!

Вскоре после отъезда матери девушка снова загрустила. Ей казалось, что болезнь затягивается, она всё ещё не могла ходить. Недавнее беспокойство о лице казалось не стоящим внимания. Кому нужно твоё красивое лицо, если ты прикована к постели? От Галима Мунира получала нежные, полные любви письма. Но, радуя её, они вместе с тем усиливали её душевные страдания. О своём состоянии она, кроме общих слов, ничего Галиму не писала, не подозревала, что он всё знает от её отца. А Мунира думала, что Галим, когда пишет к ней, представляет её себе прежней: здоровой, сильной, не боящейся прыгать с высоких трамплинов. А она сейчас даже с койки не может сойти без посторонней помощи…

Иногда же Мунира забывала всё свои мрачные мысли и принималась мечтать, как после войны они с Галимом поедут куда-нибудь к морю – в Ялту или в Сочи…

А где они будут жить постоянно? В Казани, в Москве, в Ленинграде?.. Или где-нибудь на Дальнем Востоке? Галим, наверно, останется в кадрах Красной Армии. Но после войны его, вероятно, пошлют доучиваться. Она тоже обязательно пойдёт в аспирантуру, защитит диссертацию. Как хорошо, что ни при каких обстоятельствах она не забывала совета дорогого учителя Степана Гавриловича и изо дня в день записывала свои наблюдения, наблюдения фронтового хирурга. В этих записках и лежат зёрнышки её будущих работ. Мунира мечтала проникнуть в тайны анаэробов – этих опаснейших микробов газовой гангрены, – хотя ей самой ещё надо было встать с постели и, как ребёнку, учиться ходить.

Дни становились заметно длиннее. Второй раз Мунира встречала март в этой тесной, на троих, палате. Но теперь до её ухода отсюда насчитывались уже не месяцы, а недели.

Наконец наступил день, когда она почти самостоятельно – безгранично счастливая – дошла до открытого окна. Теперь глухой забор не мешал ей видеть противоположную сторону широкой московской улицы. Из решётчатых ворот спрятавшегося в зелени старинного здания на улицу группами выходила молодёжь, оживлённая, весёлая, спорящая. «Студенты-медики с практики», – сразу угадала Мунира.

Вечером один за другим дали два салюта – сначала в честь войск Второго Украинского фронта, освободивших город Могилёв-Подольск, позднее – в честь войск Первого Украинского фронта, освободивших Винницу.

Девушки с ликованием смотрели на расцвеченное московское небо. А Олеся, сжимая лицо руками, всё восклицала в возбуждении:

– Ой, девчата!.. Мой родной город!.. Свободна моя дорогая Винница!

Здоровье Муниры улучшалось. Она начала выходить в сад, гуляла по тенистым аллеям. Мыслями она была уже на фронте. Мунира написала отцу, что хотела бы попасть к нему, на Карельский фронт, умолчав о том, что надеется встретиться там с Галимом.

Выписалась из госпиталя Олеся.

– Мы жили здесь, как сёстры. Кончится война, приезжайте ко мне в Винницу, – говорила она, обнимая и целуя девушек.

А через месяц выписалась Надя. Мунира осталась одна и ещё нетерпеливее стала ждать момента выписки из госпиталя.

Вскоре пришло радостное письмо от отца. Он ждал её в Карелии.

Часто получала Мунира письма