Избранные произведения. Том 3 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

– Дай-ка руку, – сказал большелобый, с покатыми плечами Березин.

Он сосчитал пульс и погрозил пальцем:

– Балабол.

Джаббаров рассмеялся:

– Ой, Березин, неужели твоё сердце обросло мхом, как у заграничного капиталиста? Почему не скажешь солдату тёплого слова?

– Я тебе не девушка говорить тёплые слова. Занимайся своим делом, балабол.

– Ладно уж, не сердись. Когда баня будет?

– Через два дня.

Молчаливый и несколько резковатый санитар Березин по характеру был прямой противоположностью Джаббарову. На его широком рябом лице редко появлялась улыбка, а желтоватые прищуренные глаза смотрели угрюмо. Березин был любитель читать книги, газеты, но юмора не терпел. Даже фронтовой раёшник его раздражал: «Фома Смыслов – мужик ничего, только языком много молотит». Солдат он был исключительно выносливый. Не было случая, чтобы этот большой отваги, сердечный человек не вытащил раненого разведчика из-под огня или оставил кого из них во время далёких заходов в тыл противника. Приходилось и по десятку километров тащить на себе раненых через болота и топи, но когда обезумевший от боли солдат умолял: «Застрели лучше, Вася!» – Березин ворчливо успокаивал: «Успеешь ещё помереть, балабол!»

За пирамидой из еловых веток Березина остановил молодой лейтенант:

– Товарищ младший сержант, где командир разведки?

– Вон… – сухо начал Березин, указывая в сторону землянки, и вдруг открыл рот, точно ему не хватило воздуха.

– Здорово, Березин. Не узнал?

– Старшина… Товарищ лейтенант Урманов, ты ли это? – Березин долго тряс руку Урманова.

С его широкого лица исчезла угрюмость.

– Не забыл нас? Откуда? Как здоровье? Уж дай пойду обрадую младшего лейтенанта Верещагина. Больно он скучал по тебе.

– Ну-ну, иди, – приветливо улыбнулся Урманов.

Майор Сидоров уже успел по телефону известить Осадчего. Они представились друг другу. Осадчий принял Урманова очень радушно.

В землянке было светло и просторно. Стены и потолок облицованы белыми дранками. Осадчий рассказывал о разведчиках, когда шаткая дверь распахнулась настежь и на пороге вырос огромный Верещагин.

– Братишка! – крикнул он громовым голосом и схватил Урманова в охапку.

Осадчий дружелюбно наблюдал за встречей не помнящих себя от радости друзей.

– Товарищ старший лейтенант, вы простите уж нас, – повернулся Верещагин к Осадчему. – Мы с ним ещё на подводной лодке плавали.

Узнав, что Урманов назначен командиром подразделения, Верещагин ещё больше обрадовался:

– Значит, опять вместе? Хорошо.

Осадчий послал ординарца с приказом выстроить разведчиков тут же, перед землянкой.

– Смирно! Равнение направо! – скомандовал старший сержант с короткими рыжеватыми усами – вся грудь у него была в орденах – и побежал к приближающимся офицерам. – Товарищ старший лейтенант, разведчики выстроены по вашему приказанию. Докладывает старший сержант Шумилин.

– Вольно.

Шумилин повторил ясным, звонким голосом:

– Воль-но!

Осадчий представил Урманова бойцам, коротко рассказав о нём, – кроме Виктора Шумилина и санитара Березина, народ был всё новый.

Правофланговый Шумилин не сводил горячих глаз с Урманова, пока тот стоял рядом со старшим лейтенантом. И когда они пошли к строю, чтобы познакомиться с каждым разведчиком в отдельности, Шумилину неудержимо захотелось выбежать навстречу и расцеловать друга. Но то, что он был в строю, и то, что Галим Урманов уже стал его командиром, связывало его. Мелькнуло сомнение: «Может, ему будет неудобно?.. Ведь он уже офицер…»

По манере держать себя перед строем – Урманов стоял свободно, немного ослабив левую ногу и заложив руки назад, – и по тому, как он вглядывался в лицо каждого бойца, Шумилин понял, что Галим уже не тот старшина, с которым они расстались более года назад на волховской земле. Но когда Урманов подошёл ближе и Шумилин увидел его по-прежнему пытливые глаза, он сразу почувствовал, что Урманов не забыл дружбы. Они крепко пожали друг другу руки.

Прошло порядочно времени, прежде чем Урманов принял подразделение, познакомился с людьми.

Шумилин немного посвежел и, кажется, стал чуть полнее. Из писем Галим знал, что он одновременно является парторгом подразделения. В душе Галим был рад, что его помощником будет такой обстрелянный, боевой воин, как Шумилин.

Командир первого отделения старший сержант Федот Прокофьев, широкоплечий, белобровый, оставил у Урманова смутное, неясное впечатление. Таких людей трудно оценить с первого взгляда. Он сказал, что работал до армии в Сибири старателем.

Красноармеец Пётр Ликкеев, смотревший чуть исподлобья, показался Урманову живым и ловким. Узнав, что он карел и хорошо знает по-фински, Галим подумал:

«В разведке такие ребята полезны».

Самым молодым и самым «учёным» среди разведчиков был младший сержант Саша Касаткин, понравившийся Галиму сразу.

– Наш агитатор и редактор, – представил его Осадчий, – студент.

Сорокалетний рыжеусый ефрейтор Степан Дудин был очень тихим человеком. У этого деревенского гончара, исконного жителя Карелии, вся семья осталась в руках белофиннов.

«Ему бы, пожалуй, в обозе хорошо служить», – подумал Галим.

О ефрейторе Галяви Джаббарове Осадчий отозвался с неожиданной улыбкой:

– Это наш политик и дипломат.

На вопрос Урманова, откуда он родом, Джаббаров ответил с гордостью:

– Из самого передового колхоза Татарстана. Бригадир полеводческой бригады. А вы не узнаёте меня, товарищ лейтенант?

Галим внимательно посмотрел на него, но так и не мог вспомнить, где же он видел это смуглое лицо с лукавыми, смеющимися глазами.

– Заполярье помните?

– Заполярье?.. А-а… вспомнил. – И сразу у Галима возникло перед глазами Петсамское шоссе и боец, который кормил своего навьюченного коня из каски и пел песню, а потом рассказал притчу о портном и волке. – Так ты тот самый Галяви Джаббаров? – удивился Урманов. – Из ездовых в разведчики? И как изменился! Прямо помолодел как будто!

– Время такое, товарищ лейтенант. Нынче уже сорок четвёртый год!

Замыкающим в строю был красноармеец Гречуха. Урманов подумал, что это совсем молодой человек, но приблизившись, увидел около глаз мелкие морщинки. На вопрос, кем был до войны, тот ответил коротко:

– Тамбовский колхозник.

Верещагин терпеливо ждал, когда Урманов освободится. Наконец Галим подошёл к нему. Они спустились к озеру за землянками и легли на блёклый мягкий мох.

Опёршись на локоть, Верещагин отгонял веткой вереска тучи звеневших над головой комаров.

Прежде чем рассказать что-либо о себе, Урманов спросил, почему же он не видит Ломидзе.

– Скоро сломя голову прибежит. Наверное, ещё не знает, – сказал Верещагин. – Их землянка в стороне. Он у нас радистом стал, курсы окончил.

– Он ведь и на корабле этим интересовался.

– И до службы по этой линии работал. В общем, мастер из него получился. Ну ладно. Сам увидишь. Ты скажи, из моряков никого не встречал?

– Знакомых не встречал. Правда, слышал, поговаривают, есть приказ о возвращении моряков на корабли. Но какие же мы с тобой моряки?