Избранные произведения. Том 3 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

от Хафиза. Только Ляля и Наиль замолчали окончательно. «Неужели они, как Хаджар…» Нет, Мунира не хотела этому верить. Она писала родителям Наиля и Ляли, писала друзьям, разыскивая их следы. Как-то Таня Владимирова сообщила Мунире, что ей попала в руки армейская газета другого фронта с небольшой статьёй, подписанной лейтенантом Н. Яруллиным. «Может, это и был Наиль? Вероятно, это так и есть!» – успокоилась Мунира.

Таня, как и Хафиз, писала часто. Мунира знала почти весь боевой путь Тани, имена её командиров, её боевых подруг. Она радовалась их успехам, горевала, когда на аэродром не возвращались подруги Тани. Таня писала обо всём так подробно, что Мунире иногда казалось, что она жила со всеми ними, в их гвардейском женском полку, который находился где-то «у самого синего моря». Правда, в последнем письме Таня сообщала, что они уже вступили на крымскую землю, которую до сих пор лишь бомбили и которая отвечала им снопами прожекторных лучей и дождём зенитных снарядов.

Ещё недавно Мунире казалось, будто время остановилось. Но стоило выписаться из госпиталя, и ей вдруг не стало хватать времени. На неё свалилось сразу столько хлопот и волнений! Некоторые врачи хотели совсем отчислить её с военной службы. Большого труда стоило ей уговорить их отказаться от этой мысли. Тогда сочли необходимым послать её на курорт. Но она отбила и это «нападение». Зато когда уладилось с комиссией, дела её пошли лучше. Во-первых, жила она теперь в общежитии резерва. Во-вторых, в главном управлении не стали возражать против её желания отправиться на Карельский фронт, – как раз в это время пополнялась санслужба этого фронта.

Когда она, получив все документы, пришла в тот вечер в общежитие резерва провести свою последнюю ночь в Москве, её ждала там Таня Владимирова. Не сняв шинели, она стояла у открытого окна и рассеянно листала какую-то книгу. Увидев Муниру, она бросилась к ней.

А Мунира, оторопев от изумления, от неожиданности, не верила своим глазам. Они целовались, вытирали слёзы и опять целовались. Влажные глаза их сияли радостью встречи.

Мунира то привлекала к себе похудевшую, вытянувшуюся, загорелую подругу, – как странно видеть её в форме офицера авиации! – то, чтобы получше разглядеть, вновь отталкивала её от себя и повторяла:

– Да ты ли это, Танюша? И как ты очутилась здесь? Ведь ты же была «у самого синего моря»!

Таня же мучила Муниру расспросами о самочувствии.

Так говорили они, забыв, что стоят в шинелях.

– Да что же мы не разденемся? – спохватилась наконец Мунира и, скинув с себя новенькую, всего несколько дней назад полученную в госпитале шинель, стала помогать подруге.

На груди Тани сверкнула Золотая Звезда.

– Танюшка!.. – вскрикнула Мунира и, крепко обняв подругу за шею, вновь принялась душить её поцелуями. – Ой, Танюша, как же я рада за тебя! Ну, поздравляю, поздравляю!

А Таня торопилась поделиться с подругой своей радостью:

– Знаешь, Мунира, ведь я только что из Кремля… Нас вызвали, чтобы вручить нам награды…

– Как я тебе завидую, Таня! – сказала Мунира и, глядя в горящие счастьем глаза подруги, затаив дыхание спросила: – Кого же ты там видела? Кто вручал награды?

Таня охотно рассказала, как она шла по Кремлю, как разволновалась, когда Михаил Иванович начал вручать им награды.

Мунира обняла подругу за шею, усадила на кровать и, не выпуская её руки из своей, попросила:

– Теперь расскажи о своей фронтовой жизни. Всё, всё. Я всё хочу знать.

Таня улыбнулась:

– Всё я расскажу тебе когда-нибудь в Казани. Выйдем на Волгу, сядем на высоком берегу, знаешь, там, откуда мы с тобой, бывало, любовались на вечернюю реку, – вот тогда и расскажу. А сейчас… не могу всё… Знаешь, Мунира, я часто думаю: недаром в народе образ матери сливается с образом родины. В кабине самолёта у меня между приборами прикреплён крошечный портрет мамы. Летишь в облаках – ни земли, ни неба, ни солнца, ничего не видно. Хоть бы какой просвет был. В такие минуты поглядишь на её спокойное лицо, и уверенности прибавляется… Ни разу мой самолёт не отклонялся от курса.

2

В мае 1944 года, когда и на севере уже сходит снег, просыхает земля, а на деревьях развёртываются листья, по лесной, хорошо наезженной дороге шагал Галим Урманов, с двумя маленькими звёздочками на полевых погонах, с вещевым мешком за спиной. Новенькая шинель была перекинута на руку. Прожив больше года в городе и стосковавшись в каменных корпусах по весеннему лесному воздуху, он жадно вдыхал его, и казалось, воздух распирал ему грудь своей свежестью и благоуханием.

Исправность дорог, столбы через каждый километр, указатели на перекрёстках, контрольные пункты, тёплые, уютные землянки для отдыха путников – всё приятно удивляло Галима. Когда он уезжал в тыл на учёбу, ничего этого не было. «Чем ближе к победе, тем мы сильнее, организованнее», – думал он.

Красная Армия наступала почти непрерывно, от Волги до Серета, от предгорий Кавказа до Карпат, сокрушая на своём пути мощные оборонительные укрепления гитлеровцев. За последний год Красная Армия выиграла историческую битву за Днепр и Правобережную Украину, форсировала крупнейшие водные рубежи – Южный Буг, Днестр, Прут, Серет. Почти вся Украина, Молдавия, Крым, Ленинградская и Калининская области, значительная часть Белоруссии были очищены от фашистских захватчиков. Советские части вышли к своим государственным границам с Румынией и Чехословакией и вели уже бои на территории Румынии.

…Урманов шёл по весенней лесной дороге, полный уверенности в том, что он, молодой офицер, как и миллионы воинов Советской Армии, с честью выполнил свой воинский долг. И ему было до глубины души радостно, что именно в этот великий час он снова возвращается на фронт, к своим боевым друзьям. Он ещё не знал, но по всей открывавшейся перед ним обстановке чувствовал, что и здесь, в Карелии, не за горами горячие денёчки.

Везде на военных дорогах был образцовый порядок. В вековые чащи карельских лесов прибывали новые войска, скрытые от постороннего глаза, но хорошо видимые своим.

Как полковой конь, заслышав церемониальный марш, нервно перебирает ногами, так и Галим Урманов под далёкую, плывущую над лесом пулемётную трескотню решительно ускорил шаги.

…Полтора года назад, когда после прорыва ленинградской блокады, преследуя немцев, они успешно продвигались вперёд, Галима вызвали к полковнику. Комбриг Ильдарский помещался в обыкновенной избе. Урманов остановился у двери, щёлкнул каблуками и, козырнув, чётко доложил:

– Товарищ полковник, по вашему приказанию старшина Урманов прибыл.

– Здравствуй, Урманов, – полковник поднял голову от своих бумаг. – Иди-ка сюда.

Галим остановился у стола. Полковник сначала расспрашивал, получает ли он вести