Избранные произведения. Том 5 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

– Нет, Сашко! – возражает он мягким украинским говорком. – Звёздные ночи Полтавщины я ни на какие белые не променяю. Что это за ночь, если месяц не светит! Эх, как сейчас помню, пойдёшь на Днипро, луна волны серебрит. И вдруг вынырнет, сверкнёт чешуёй рыбка. А иной раз в ясные ночи звёзды начнут падать. Вот где красота-то! И ещё любил я смотреть на далёкие огни Днепрогэса. Кажется, не огни, мечты твои разгораются.

– Хе, что это за ночь! – перебил его сидевший на корточках узбек Измаилджан Юлдашев. – Вот если бы видели вы прекрасные ночи нашей Ферганы!..

Измаилджан Юлдашев малоразговорчив. Но сейчас, стосковавшись по родным местам, он долго рассказывает о том, как приятно сидеть лунной ночью в винограднике, смотреть в небо и слушать журчанье воды в арыке. Затем, как бы спохватившись, что говорит так много, он замолчал и смущённо улыбнулся. От нахлынувших воспоминаний глаза его под чёрными, как смоль, бровями заблестели и на крутой, словно срезанный, лоб набежали едва заметные морщинки.

Чуть поодаль от них на боку лежит Джигангир Мубаракшин. Он только прислушивался к общему разговору, не вмешиваясь в него: во-первых, здесь он самый молодой, а во-вторых, о чём он мог рассказать, если всё время жил в городе. Правда, ещё мальчиком побывал он с матерью в Таканышском районе, в гостях у дедушки. Ему запомнилось, как по тихим деревенским улицам прошли ребята с гармонью, а на заре пели петухи. Но всё это по сравнению с услышанным показалось ему таким незначительным, что рассказывать об этом он постеснялся. К тому же ему одинаково нравились и белые ночи, и ночи под Полтавой, и ночи Ферганы.

Неожиданно резко заговорил, приподнявшись на локте, ефрейтор Аркадий Лунов:

– Я спрашиваю, вы сейчас где: на фронте или в доме отдыха? Один размечтался о любимой девушке, другой – о рыбалке, третий – о винограднике. А мне ничего не надо – ни белых ночей, ни луны, ни звёзд. Да-да! Я хочу, чтоб сейчас были непроглядные ночи. Я один бы отправился в тыл к немцам, разнёс бы все их доты и блиндажи на Валзаме. Стыдно! На других фронтах наши наступают. За один месяц немца из Крыма прогнали. Второй Украинский фронт через Прут уже переправился, а их соседи в Тернополь вошли. Ленинградцы тоже двинулись, не сегодня-завтра в Выборге будут. А мы сырые землянки сторожим.

– И будешь сторожить, если надо. Вот назначат тебя командиром дивизии, тогда, пожалуй, не придётся, – сказал только что подошедший Миша Чиж и сел на большой серый камень. Низенького роста, очень подвижный, Чиж слыл в роте остряком.

Лунов покосился в его сторону.

– Молчал бы, чижик-пыжик!

– Чиж – птичка не простая. Это каждому известно. О ней, товарищ генерал-ефрейтор, даже в песенке поётся. А вот про тебя, не знаю, сложат ли песенку.

В другое время солдаты от души посмеялись бы над словами Чижа, но сейчас даже никто не улыбнулся. А Лунов, ещё больше разгорячившись, продолжал:

– И кому это надо, чтобы мы здесь небо коптили? Может, тебе, Измаил? Война кончится, ты домой поедешь, тебя родные встретят. А куда я поеду? Ни отца, ни матери, ни сестёр. Всех фашист замучил. До войны я и не знал, что такое горе, не понимал, как это может сердце болеть, а теперь оно у меня огнём пылает, на куски рвётся. Хочу бить врага без пощады. Просил, чтоб к снайперам меня перевели. Не переводят. Дескать, ты минёр…

– И хороший минёр.

– Какой там хороший! Чтоб быть хорошим, воевать надо. Лучше смерть, чем вот так лежать, бездельничать… О Гастелло читали, наверно.

Опанас Грай укоризненно покачал головой:

– Вот как? Уже о смерти заговорил? А я-то думал, что ты немного умнее, Аркадий.

Лунов не ожидал, что разговор примет такой оборот. Не находя слов, он уставился на Опанаса Грая.

– Гастелло – герой. Народ никогда не забудет его, – тихо произнёс Опанас, – потому что он жизнь положил. Но Гастелло дрался не с тем, чтоб погибнуть, а чтоб победить и жить!

Лунову стало неловко за свои необдуманные слова. Он слегка покраснел. Но молчать не мог – велики были его горе и ненависть. Он приподнялся на коленях и сжал кулаки:

– Я мстить хочу, товарищ старшина, мстить! До сих пор перед глазами сожжённая фашистами наша древняя Вязьма. Не забыть мне расстрелянных земляков, родных. И не могу я, как этот фантазёр Сашка, мечтать о белых ночах или тосковать о Фергане, как Измаилджан. Кровь у меня кипит!

Измаилджан сверкнул чёрными глазами:

– Нет, друг, вы говорите неправду. Я не только за свою Фергану воюю, а за всю Родину. Я не был в Вязьме, но целиком разделяю вашу боль и тоже хочу драться, а не лежать здесь. – Затем, обращаясь, к Опанасу, он спросил: – Товарищ Грай, вы самый старший среди нас, парторг в роте. Скажите, верно говорит Измаилджан Юлдашев?

– Верно говоришь, Измаил! Очень верно. Горе у нас одно и враг у всех один.

– Верно! А Аркадий думает, что только у него одного горе, только он один мститель, а другие лишь о белых ночах болтают.

– Я не говорил этого, Саша. Ты преувеличиваешь.

– Нисколько. Так у тебя выходит.

Все прислушались. Издали донеслось цоканье копыт.

– Едут, – сказал Чиж, вскочив.

Перед землянками на взмыленных конях появились командир отдельной роты минёров капитан Разумов со своим ординарцем Гришей Маркиным. Они круто осадили коней. В мгновенье ординарец спрыгнул с седла и принял поводья из рук капитана. Несмотря на свои годы, капитан соскочил с коня так же молодцевато и, ответив на приветствия вытянувшихся солдат, бросил на ходу:

– Лейтенанта Каурова ко мне!

Миша Чиж побежал к землянке, где жили командиры взводов.

– Коней-то как загнали, – сказал один из минёров.

– Стало быть, срочное дело. Капитан зря гнать не будет, – ответил другой.

Ординарец отвёл лошадей под навес.

– Отпусти подпруги-то, – посоветовали ему. Но ординарец не любил, когда вмешивались в его дело.

– Не учи, сам знаю! – отрезал он.

Мимо землянок в сторону командного пункта шёл лейтенант Кауров, худощавый, среднего роста, с чёрными кудрявыми волосами, выбившимися из-под надетой набекрень пилотки. На груди его позванивали медали и ордена. Припадая на правую ногу, он прошёл в КП[39].

Миша Чиж, сгорая от любопытства, подбежал к своему другу Грише Маркину. Не потому ли Чиж и звался Чижом, что он всегда летел первым разузнать интересную новость. Не раз от начальства доставалось ему за дурную привычку. Но что ж поделать?

– Гриша, а, Гриша! Где