Коннемара - Николя Матье

Старик спал без задних ног, свернувшись в эмбрион на удобном ложе, сооруженном из тяжелых штор каштанового цвета, губы под седыми усами слегка подрагивали. Кристоф обложил его всеми известными ему матюками. Он испытал такое облегчение, что чуть не разрыдался. Потом присел рядом и вслушался в дыхание старика. Абсолютно ровное. Он провел рукой по его волосам, по вихру, который торчал на виске.

– Что будем делать? – спросил Марко.

– Ничего. Пусть спит дальше. Ему здесь хорошо, – ответил Кристоф, не оборачиваясь. Потом, в растерянности, поднялся.

– Выпить не хочешь? – спросил Марко.

– Черт, давай, а завтра хоть потоп!

Марко ухмыльнулся. Он тоже ничего не имел против конца света.

* * *

Когда они вернулись, у них на тарелках уже растекался вашрен, а толпа гостей заметно поредела. Кто был с детьми, кто вообще разъехался, например те, кто привез своих стариков. Впрочем, на танцполе было жарко, народ еще колбасился: тетки без кавалеров, влюбленные, молодняк, в том числе Биляль – парень закадрил очаровательную девчоночку, такую длиннопалую, стриженую почти под ноль, с близоруким прищуром сквозь круглые очки, одетую в скромную белую футболку с алым сердечком, заправленную в темно-синие брючки. Наряд аскетичный, но на высоких каблуках она выглядела в нем сногсшибательно. Марко с Кристофом, уже покачиваясь под воздействием выпивки и усталости, немного понаблюдали за кривляниями танцоров во власти низких басов очередного трека и вернулись за стол – перевести дух. Тяжело уперев локти, они налили вина, выпили, а вскоре подвалил и Грег, в очередной раз обходивший своих гостей с двумя бутылками чего покрепче.

– Ну, ты счастлив? – спросил Марко.

– Хе-хе! – выдал тот. – Пора, наконец, выпить.

Он раздал друзьям по стаканчику из толстого стекла и наполнил до краев.

– За тебя!

– За любовь!

– Ваше здоровье!

Все выпили по два раунда, обмениваясь мудрыми сентенциями о дружбе и о неуловимом времени. Наступил тот самый час мужского братства, когда все в дрова и тянет пообниматься, а галстук кажется какой-то нелепицей.

– Мужики, у меня для вас сюрприз, – выпалил Марко.

– Чего?

– Пошли в сортир.

* * *

Элен же в это время улизнула к машине за косметичкой, чтобы привести себя в порядок перед отъездом. В банкетном зале по возвращении ее просто оглушила громкая музыка, а еще сильнее – царящий там хаос. Но, в общем и целом, она была довольна. Если не считать дурацких конкурсов и «танца утят», от которого этот зараза-Кристоф каким-то образом увильнул, она отлично провела время. Ну хорошо, положа руку на сердце, она находила атмосферу слегка вульгарной. Но уже подали десерт, и можно было уезжать, не обидев хозяев. Кроме того, ей хотелось заняться любовью, и она втайне думала, если мы не задержимся, то вечер может закончиться потрясающе. Она представляла, как опускается на колени перед Кристофом, таким стройным в своем новом костюме, и эта фантазия порядком ее возбудила.

И она отправилась искать его на танцпол, в эту магму разноцветья и человеческих тел. Музыка была настолько оглушительна, что, казалось, била из-под пола, попадая прямо в грудь. Это пьянило само по себе. Диджей уже скакал без футболки. В пульсирующем сверкании стробоскопа его бледная кожа лоснилась, напоминая шкуру ламантина. Каждый раз, когда он поднимал руку, отбивая в воздухе ритм басов, под мышкой мелькал скромный кустик слипшихся волос. Наконец Элен обнаружила Кристофа – он дергался в гуще танцующих, не попадая в такт, без ботинок, в одних носках. Она никогда еще не видела его в таком состоянии, поэтому не сразу узнала, ей даже стало не по себе. Его взмокшие волосы взлетали и падали в ритм музыке, прозрачная сорочка прилипла к животу, глаза были зажмурены крепко-крепко, словно у слепца. Элен замерла на месте, не сводя с него взгляда. Обломись, за руль он не сядет.

Но внезапно звук пошел на убыль, прожекторы повернулись к полу, трек закончился.

Наступила тишина, но все остались на месте, возбужденные, часто дыша. Раздались протестующие возгласы. Людям хотелось тусоваться, забыв обо всем. Кристоф же раскачивался на месте, абсолютно в хлам. Глаза у него были безумные: прозрачные и темные одновременно, с особенным, пугающим маслянистым блеском. Элен двинулась было к нему, но тут заиграла мелодия, которую каждый узнавал по первым тактам. Медленный напор, шум ветра. Перебор клавиш, потом вступают струнные, словно флиртуя с Гершвиным.

И наконец голос Сарду, слова, казалось бы, о чем-то отвлеченном, но здесь, в этом зале, каждый знал, что они значат. Ведь «земля», «озера», «реки» были не более, чем образами из фольклора. Сама песня не имела никакого отношения к Ирландии. Она рассказывала о ежедневной великой битве, которая шла не где-то в песчаных пустошах и прочих мифических местах, но прямо здесь, в деревнях, в убогих домишках, шажок за шажком, в тягостном однообразии дней, на заводе и в конторе, а теперь – еще и на складах и по всей логистической цепочке, в больницах, за подтиранием старческих задниц. Вот и вся жизнь, с ее тяжко дающейся стабильностью, как один вечный понедельник с редким оттягом на пляже и привычкой гнуть шею, с прибавкой жалованья, если повезет; горбатишься так лет сорок с гаком – и все для того, чтобы в итоге ковыряться в своем крохотном садике да любоваться цветущей по весне вишней с ощущением своего дома, куда по воскресеньям приезжает старшая дочь на «мегане» с детским креслом на заднем сиденье. Вот ребенок-то и есть главное утешение: что ни говори, оно того стоило. Все это щелкало в головах с первых нот песни, ведь каждый слышал ее сотни раз, по радио, в магнитоле, по телеку – торжественную и безыскусную, проникавшую в самое нутро, рождавшую гордость.

Элен видела, как люди на площадке обняли друг друга за плечи и запели во всю мощь – женщины и их благоверные, леваки, что терпеть не могли исполнителя, но все равно знали текст назубок, и все остальные, даже молодежь. Точно такую картину она наблюдала и в своей бизнес-школе: хрупкая поросль молодой Франции, все пьяны вусмерть, потные и зацелованные, парни почти вповалку, девицы с прикрытыми веками в мельканье светомузыки, отчаянно гнавшие прочь рассвет. Затем все участники, встав в круг, начали подпрыгивать, пугающе сплоченные, до ужаса архаичные, топающие ногами под ритм марша и вспышки прожекторов. Даже те, кто сидел за столами, поднялись с мест и захлопали в такт ладошами. Элен стояла не двигаясь. Ей было почти жутко.

А потом одна из женщин взяла своего кавалера за руку и повела за собой в зал. Там она