Бесприютные - Барбара Кингсолвер

откуда войска и припасы медленно отправлялись на юг по железной дороге. Военные разбили лагерь, но Тэтчер еще не был официально зачислен в полк. Другие тащившиеся за военной частью парни, многие моложе него, кочевали из одной палатки в другую, договариваясь, бегая по поручениям или даже совершая мелкие кражи ради привилегии закатиться под койку и завернуться в кишащее вшами одеяло. Однако никакие страхи перед ночными птицами и цикадами, загонявшие их в эти норы, не трогали Тэтчера. Он нашел подходящий дуб с широкой расщелиной от старой раны, которую нанес дереву жестокий ураган или удар молнии, устроил там себе беличье гнездо из листьев и своего тонкого одеяльца и спал так сладко, как никогда не спал в отцовском доме. Много лет Тэтчер не вспоминал о том дереве, но теперь вспомнил. Наверное, интуиция подсказывала ему готовиться к побегу.

Он стоял в гостиной около окна. Роуз сидела на маленьком кресле без подлокотников, напротив кушетки. Муж и жена изо всех сил старались избежать ссоры. За окном зеленело лето. Тэтчер стремился к нему с почти физической страстью, но свинцово-перепончатые окна проклятого дома не открывались.

Жена была расстроена, потому что миссис Бриндл предупредила об уходе, что было предсказуемо: так поступило бы любое разумное существо. Новое повседневное голубое платье Роуз было плохо пригнано, и его следовало вернуть миссис Кларк для исправления. Кто-то изуродовал тенистые деревья на Лэндис-авеню! Под покровом ночи вандалы вырезали грубые угрозы в адрес капитана прямо в коре стволов, где их невозможно было уничтожить. Газета, лежавшая у Роуз на коленях, сообщала об этом преступлении на первой странице. Возмущенная подобным вандализмом, Роуз только что прочитала статью вслух и, зная любовь Тэтчера к деревьям, ждала от него еще большего негодования. Лэндис назначил вознаграждение за любую информацию, которая поможет найти виновных.

Однако Тэтчер испытывал сочувствие к тем, кто изуродовал деревья. Или, по крайней мере, отдавал должное сообразительности бунтовщиков, ведь такие плакаты невозможно закрасить уже к утру. Его возмущало, что до сих пор Лэндис сохранял привилегию назначать вознаграждение и сообщать об этом через газету. Беспардонное притворство газеты и всего города, делавших вид, будто все нормально, буквально сводило Тэтчера с ума. Оппозиционная газета, разумеется, перестала выходить. Единственными упоминаниями о ее редакторе в «Уикли» были редкие крохотные заметки, в которых сообщалось, что Каррут благополучно пребывает дома в ожидании полного выздоровления.

А теперь «большой медведь» мертв. И должен состояться суд. Роуз и Аурэлия не позволяли никаких разговоров на эту тему в доме, поскольку те приводили лишь к крикам и слезам. Женщины молились, чтобы Лэндиса признали невиновным, потому что все полагались на него. Их друзей, Данвидди, связывали с ним общие деловые интересы, и они понесли бы убытки, если бы их партнер вынужден был выйти из дела под давлением неблаговидных обстоятельств.

Это еще больше осложняло для Тэтчера задачу сообщить им важную новость. Упершись кончиками пальцев в подоконник, он посмотрел на соседний дом сквозь решетку из стекла и свинца. Мэри уже знала и хвалила Тэтчера за храбрость, уверяла, что он хорошо выполнит свое дело. Она обняла его и позволила поплакать у нее на плече, как ребенку, которым он никогда не был. Тэтчер не помнил, чтобы вообще когда-нибудь плакал в чьих бы то ни было руках. Там, на ее потертой кушетке, среди папоротников, он без стеснения горевал по своему умершему другу и многому другому.

Тэтчер повернулся лицом к жене.

– К черту деревья, Роуз. Я выступлю свидетелем на суде.

Она посмотрела на него, голубые глаза – безоблачное небо.

– На каком суде? Тэтчер, каким образом?! Ты? Какая честь!

– Нет. Я выступлю против него.

Роуз медленно покачала головой, глядя куда-то прямо перед собой.

– Я буду выступать от имени убитого. Ури Каррута.

– Но почему? Он же мертв.

– Со мной связался адвокат, который намерен привлечь убийцу к ответственности.

– Ты не говорил об этом. Скрывал от меня?

– Ты бы мне не позволила! Черт тебя побери, Роуз, ты даже сейчас меня не слушаешь!

Прежде чем она успела отвести взгляд, ее глаза полыхнули, как спичка. Тэтчер редко грубо выражался в присутствии жены, а уж о том, чтобы ругаться в ее адрес, не могло быть и речи.

– Адвокат попросил меня выступить с заявлением перед присяжными.

– Почему тебя? Какое ты к этому имеешь отношение?

– Он узнал через семью Каррута, что я был его другом. – Тэтчер заметил, как ее шею стала заливать краска, но сама она не шелохнулась. – Мы познакомились прошлой осенью, по школьным делам. Я не рассказывал об этом, поскольку сомневался, что тебе это будет интересно. После ранения я навещал Каррута у него дома. Так часто, как только мог.

Роуз по-прежнему молчала и не смотрела на него. Двигались только руки: она вжимала пальцы одной в ладонь другой, вероятно, чтобы убедиться, что это не сон.

– Каррут ни минуты не пребывал благополучно дома, он находился в агонии. И умер от инфекции мозга. Несчастный человек, Роуз, несчастная семья. У него молодая жена и пятеро детей, которые полностью зависели от него. Они любили его. Ты не представляешь, как они страдают.

Тэтчер удивился, когда с ним связался адвокат по фамилии Томас и попросил его дать показания. Обычно покойные не нуждаются в свидетелях для характеристики их репутации. Каррут был безоружен и застрелен в затылок, напомнил ему Тэтчер. У Лэндиса не имелось никаких причин для самообороны. Но в действительности, возразил Томас, такие причины были состряпаны. Адвокат Лэндиса планирует сделать упор на «защиту ссылкой на невменяемость». Он намеревается доказать, что действия Каррута как редактора газеты вызвали временное помутнение рассудка у Лэндиса, поэтому в момент стрельбы он не отвечал за свои поступки. Тэтчер выслушал все это в обшитом дубовыми панелями кабинете адвоката и почувствовал примерно то же, что, вероятно, ощущала сейчас Роуз: ему казалось, будто это сон. Никому бы не пришло в голову ссылаться на невменяемость как основание для самозащиты. Имеет ли такое дело прецеденты? Томас пояснил, что нет.

– Что они хотят, чтобы ты сказал в суде в защиту этого несчастного человека? – спросила Роуз.

– Что Каррут был добрым и честным гражданином, никому не желавшим зла.

– Но он причинил зло. Ты не можешь этого отрицать.

– Порой люди придерживаются принципов, Роуз. Пропагандируют новые идеи вопреки старым, защищают одну группу лиц против действий другой. Это вызывает озлобленность, если ты это имела в виду, стыд – во всяком случае, должно вызывать стыд. Но не насилие. И не безумие.

– Кого ты называешь безумным?

– Никого. Я пешка в этой игре.