Бесприютные - Барбара Кингсолвер

и дальше, дочь соберет урожай медалей за материнство, но интуиция подсказывала ей, что со стороны Тиг это отнюдь не являлось демонстрацией искренности, чтобы впечатлить мать. Процесс был самодостаточным, и на нынешнем этапе, не будучи беременной, она уже, в своей антиматериальной манере, вила гнездо, готовясь стать матерью на собственных условиях. К тому же, после всего того, что Тиг делала для Ника, какое значение могли иметь детские какашки?

Дасти опорожнил бутылочку, отбросил ее и потянулся вверх, чтобы его взяли на руки. Тиг схватила мальчишку и стала подбрасывать его, от чего тот восторженно верещал. Он дрыгал ручками и ножками, как заправский маленький пловец, покоряющий воздух. Прижимаясь щекой к его щечке и «клюя» его в носик, Тиг ворковала какие-то глупости. Дасти тянул ее за косички, она снова подкидывала его, и оба визжали. Уилла припомнила дни, проведенные в утопавшей в горе бостонской квартире, где впервые увидела своего сына вместе с его собственным. Она ждала тогда химической магии, которая сплотит их на всю жизнь. Ждала того, что видела перед собой сейчас.

Уилла легла на спину и стала смотреть в небо через ветви деревьев, окутанные первой зеленой дымкой, обещавшей вот-вот превратиться в листву. Это напомнило ей томящую душу странную печаль, возникающую при взгляде на тринадцатилетнего мальчика, находящегося на грани перехода от детства к возмужанию, словно куст дрока на пороге раннего цветения. Конец чего-то, что должно завершиться. У нее не было ни малейшего предположения о том, где ей теперь жить, что станется с ее семьей. Только у Ника имелся определенный пункт назначения. Вскоре Тиг посадила Дасти обратно на плед, взяла мастерок, который они принесли с собой, аккуратно приподняла им слой дерна и засунула в щель банку из-под детского питания – точно сажала крупное семя. Уилла попыталась помочь ей уложить дерн на место, но дочь остановила ее.

– Подожди. – Тиг сунула руку в задний карман джинсов. – Я обещала ему, что это останется с ним. Ты же видела это, правда?

Она протянула Уилле маленький, не совсем квадратный клочок фотографии. Он был оторван от другого, целого снимка, вероятно, для того, чтобы исключить кого-то на нем запечатленного или чтобы снимок вместился в маленькую рамку. Клочок был помятым и сложенным пополам. Потертым.

– Откуда это у тебя?

– Ник держал это в своей зажигалке. Помнишь ту его золотую зажигалку с маленьким выдвижным отделением сбоку?

– Да.

– После того как мы заставили его бросить курить, он прятал снимок в разных местах.

– Например?

Тиг пожала плечами.

– В ящичке прикроватной тумбочки, в бумажнике, которым не пользовался. Когда мы всё передвинули, чтобы поставить больничную кровать, Ник начал чудить. Постоянно просил меня перепрятать снимок то в одно, то в другое место. В конце концов я вложила его в коробочку с принадлежностями для уколов морфия и таблетками. Место ему понравилось. Я думала, ты его видела.

Все это изумило Уиллу. Ник сохранял присутствие духа на последней стадии болезни и умудрялся оберегать свое личное пространство. А более всего – что она, несмотря ни на что, скучала по нему. Черно-белая фотография представляла собой портрет с желто-коричневыми разводами допотопных химикатов, вылинявших от времени. Сделана она была в Греции, Уилла предположила это по беленой каменной стене позади пары. У кого еще, кроме греков, могло быть пристрастие к белению стен? Фоном служило марево пожелтевших облаков, но изображение фигур оставалось довольно четким: высокий мужчина одной рукой обнимал за плечи миниатюрную невесту и прижимал ее к тебе так, будто ожидал, что вот-вот разразится ураган. Но улыбался при этом, они оба улыбались. Очертания ее головы увеличивала то ли шляпа, то ли платок, то ли корона. А если это был свадебный портрет, то, скорее всего, stefana, сплетенная из листьев и цветов, догадалась Уилла. На них с Яно тоже надевали такие, и это была единственная уступка православному обряду, которую они позволили во время своей свадьбы. В старые времена молодоженам полагалось носить эти венцы в течение недели, но если на голове у Ника и было нечто подобное, то на снимке оно тонуло под гривой черных кудрей. Уилла поднесла фотографию близко к глазам, чтобы сфокусировать зрение. Маленькая невеста выглядела совершенно счастливой в крепком, как тиски, объятии жениха. Маленькая, но независимая. Она напоминала Тиг. А молодой человек был таким восхитительно безукоризненным: высоким, смуглым и красивым.

Она вернула фотографию Тиг, слезы щипали ей глаза. Дочь уставилась на нее.

– Мам, тебе грустно? Из-за папу?

– Он… – Слова застряли у нее в горле. Когда Ник умер, Уилла вызвала необходимые службы и наблюдала, как тело вывозят из дома на каталке, почти ничего не испытывая. В среду, когда эксперт-архитектор нанес сокрушительный удар по ее будущему, словно шарахнул шар-бабой[170] по обреченному дому, у нее не было слез. На нее больше ничто не действовало. Уилла покачала головой, отгоняя эту мысль. – Он выглядел как Яно, – промолвила она. – Я никогда этого не знала. Хорошо было бы, если бы знала.

– Серьезно? Ты не замечала, как они похожи?

– Совсем не похожи. – Уилла припомнила гримасу, которую состроила Тиг девице-готке при упоминании мнимой привлекательности Яно. Офигенной, если она правильно запомнила. Ее красивый Яно, просто еще один старичок.

Дочь вернула на место выкопанную землю и дерн над погребением, не оставив никаких следов, и стала спокойно собирать остатки пикника. Она великодушно не прокомментировала нежелание Уиллы признать сходство, простив ей извечный человеческий грех отрицания прошлого и желания считать себя неповторимым. Уилла огляделась вокруг: апрельский день был пронизан чистым прозрачным светом. Казалось, это было больше, чем она заслуживала.

– Раз уж мы здесь, я хочу кое-что поискать. Могилу.

– Чью? Мэри Трит?

Уилла вздрогнула от неожиданности.

– Ты знала, что она похоронена здесь?

– Я даже знаю, где именно.

Усадив Дасти обратно в коляску, они повезли ее по траве к асфальтированной дорожке, тянувшейся через всю территорию. За высокой чугунной кладбищенской оградой равномерно двигался поток машин, но здесь, внутри, все пространство принадлежало им. Они проследовали в самую старую часть кладбища, где надгробия отличались большим разнообразием: обелиски, горельефы, арки. Несколько откровенных фаллосов. Скульптуры ангелов. Многие имена почти стерлись с омытых многими дождями камней. Снова сойдя с асфальтированной дорожки, Тиг повела их к входу на участок с менее приметными памятниками, и вдруг – вот она, Мэри.

– Боже праведный! – Уилла присела рядом с памятным знаком. Он был таким же скромным, как и сама эта женщина, в сущности, даже не надгробие, а просто небольшая каменная плита высотой до колена и такой же ширины, со скошенной верхней плоскостью,