Громовы Лозы - Райна Фотева

Малютка Тома игриво кормила Катю кубиками. Она, смеясь, завалилась на спину, девочка залезла сверху, щекотала тётушку своими кудряшками, широко раскрывала рот, то ли целуясь, то ли пытаясь съесть, а заячьи уши свисали спереди, закрывая обзор.

— Томасик, — протяжно выдохнула Катя, довольно прижимая к себе племянницу, — любимая моя девочка!

Так они и лежали, прижимаясь щекой к щеке, Катя на спине, Тамара сверху. Обе смотрели в большое окно, в котором виднелся кусок голубого весеннего неба, и в таком освещении глаза обеих походили на драгоценные камни. Катя очень хотела однажды стать матерью и родить кого-то, похожего на Тамару. А пока всё, что она производила на этот свет, были дома в лесу и навыки общения на английском языке. Тоскливо? Да.

О том, что Павел уже у них, Катя узнала, когда мужчины уже парились. Банька у Громовых была настоящая, русская. Она топилась и настаивалась в закрытом виде несколько часов. Вода в ведрах, котёл, тазы, скамьи и полог. Само собой, веники на любой вкус из ветвей местных деревьев. Гости обожали местную баню, поэтому их теперь было две: старая, построенная еще прадедом, и новая, отцовская. Мужики сегодня парились в старой. Несколько раз проходя мимо к гаражу и обратно, Катя слышала их громкие разговоры, Пашин смех и характерное бряканье, когда металлический ковш касается металлического таза. Хотела ли она хоть одним глазком посмотреть на то, что там происходит? От этой мысли Катя неосознанно сморщилась, понимая, что невозможно будет посмотреть только на гостя, а кроме него там еще Митя, Иван и дядя Витя.

Стол накрыли на кухне. В главном доме была отдельная столовая, где принимали гостей, — просторное светлое помещение с большими окнами и выходом на широкую террасу, где в тёплые дни можно было устроиться для трапезы. Но в этот день решили посидеть по-домашнему, расположившись на кухне. На большом столе, за которым в хорошие времена усаживалось до двенадцати человек, расставили закуски, тарелки, бокалы и приборы. Придвинули детский стульчик для Тамары.

Первым в дом вошёл дядя Витя, распаренный и красный, с широкой улыбкой.

— Ох, девочки, хорошо как! — бодро произнес он. — Сейчас бы чайку крепкого с лимоном, сладкого!

— С лёгким паром! — почти хором ответили ему женщины с разных сторон дома, успевшие разойтись по другим делам после подготовки к застолью.

— Пойдём, я тебе налью, — сказала тётя Света, проходя мимо Кати, разбирающей бумаги в бюро в прихожей. Она вышла из небольшой боковой комнаты, которую использовали как гардеробную для верхней одежды, догнала Виктора, молча забрала у него сырое полотенце, и они вдвоём прошли на кухню. — Чайник как раз недавно кипел.

Катерина проводила парочку взглядом и снова сосредоточилась на стопке счетов, которую сортировала для архивации. Нужно было успеть закончить, пока не вернулись остальные, и времени, судя по всему, осталось мало. Это было её рабочее место в «Громове», нечто вроде ресепшн — то, куда приходили гости при заселении. По факту же небольшое старое бюро, похожее на кухонный островок, расположенное под лестницей на второй этаж. Там оставался небольшой закуток, и семья решила не терять метры, используя их для регистрации въезжающих и прочих подобных дел. Здесь всегда лежал резервный мобильный телефон, красивая брошюра с услугами, журналы с различными отметками, почтовый ящик для отправки писем, и открытки с видами Лоз также можно было приобрести тут. А в отсутствие гостей Громовы использовали это бюро для хранения ключей и прочей мелочи.

В дом вошёл пятнадцатилетний Иван. Скинув куртку и шапку в гардеробной, он подошёл к сестре и облокотился о тумбу, нависая сверху, чтобы видеть, чем она занимается. Катя подняла глаза и наткнулась на влажную серую футболку, которую он, видимо, нацепил, не вытираясь. Ещё более мокрые волосы торчали в разные стороны, голубые глаза горели весельем на пропаренном молодом лице.

— Ты чего тут, систер? — спросил он своим юным басом.

— Вот это ты напарился, дружочек! — воскликнула Катя, вставая с кресла, чтобы прикоснуться к его лицу. — Ты выглядишь, как стейк средней прожарки.

Громовы почти все были белокожими и светловолосыми, иногда мама из-за этого, смеясь, говорила про себя и своих младших детей «моль». Они легко краснели, при температуре, как правило, синели, а под прямыми солнечными лучами и после бани выглядели как вареные раки. Другими в семье были только отец и Митя — темноволосые и кареглазые.

— Где остальные? — спросила Катя у младшего брата.

— Докуривают, сейчас придут.

И вместе с этими словами Катя почувствовала, как тело снова заливает жар. Почему всегда было так волнительно ждать с ним встречи? Может быть, оттого, что он впервые войдет в большой дом, увидит результаты их общего труда и Катины интерьерные решения?

Больше не пытаясь занимать себя делом, она убрала бумаги в шкаф, быстро разложила вещи по своим местам, оставляя стол в порядке, поставила телефон на базу и отошла от бюро в тот же момент, когда открылась входная дверь и мужчины вошли в дом. Митя смеялся над чем-то, сказанным за пределами слышимости, снимая обувь и не обращая ни на кого внимания. Павел, закрыв за собой дверь, посмотрел прямо на Катю. Её сердце билось где-то в районе горла, сигналя о чрезвычайном положении дел. Он улыбнулся, она улыбнулась в ответ и снова посмотрела на брата, лишь бы не пялиться на влажную футболку под расстёгнутой тёплой рубашкой и румяные скулы.

— С лёгким паром, — сказала она.

Застолье удалось, как решила Катя по итогу. Гость был центром внимания и с удовольствием этим пользовался, рассказывая истории, выпивая, задавая тон всему вечеру, периодически выходя на перекур и утаскивая с собой некурящих мужчин. Мама с особым удовольствием старалась для «нашего мальчика», расспрашивала о родителях, сама с радостью поделилась семейной новостью о том, что у Лены и Димы скоро родится еще один малыш. Катя сидела рядом с Тамарой, помогая невестке, иногда вставала, чтобы разгрузить маму, приносила добавку и уносила лишние приборы. Павел сидел наискосок от неё, но за этим столом все друг друга видели хорошо, и не оставалось выбора, смотреть на него или нет, когда он говорил. А говорил он много и с каждым тостом становился всё развязнее, а глаза превращались в блестящие омуты, в которых, несмотря на обстоятельства, становилось всё больше тепла и даже флирта. Он смело отвешивал комплименты женщинам в самой ненавязчивой манере, не позволяя им самоуничижительно отзываться ни о себе, ни о своём вкладе в дело Громовых, ни о еде,