Повести современных писателей Румынии - Ремус Лука

там в машине, когда мы оказались рядом, но надо признаться, я даже не спрашивал себя, какая связь существует между ними, если они вообще что-нибудь означали, я его принимал как есть — человек-сюрприз, — мне было совершенно неинтересно докапываться до разгадки его тайны, если вообще была какая-то тайна, неинтересно познакомиться с ним как следует, я не притворялся, мне было совершенно безразлично, я больше ничего от него не ждал, даже того, что он заговорит о Карле-Шарлоте.

Шофер не спросил, куда нас везти, он получил указание раньше и остановил машину на обочине маленькой улицы, возле парка Чишмиджиу. Я предполагал, что Валентин везет меня в ресторан, но место, где мы вышли из машины, мне совсем не понравилось. Кривая, не очень-то чистая улочка, почти без тротуара, довольно непрезентабельный одноэтажный дом, и, верх безобразия, вход в него через совсем уж подозрительную подворотню. Вот увидишь, он сумасшедший, он ведет тебя в бордель, тревожно сказал я себе, решив, что в отместку разорву у него хотя бы галстук, солнечно-желтый в голубую искорку. По левую руку оказалось что-то вроде трактира с большим прилавком, навстречу кинулся толстый человечек, Валентин даже глазом не повел в его сторону, впрочем, он и на меня не смотрел, он величественно плыл ровным пружинистым шагом. Мы двигались по коридору, вдоль комнат, совершенно обыкновенных, разве что без дверей, в каждой стояло по два-три столика. В одной из них мы остановились, в ней никого не было.

Полы деревянные, сыровато и довольно темно. Толстячок зажег свет, мы сели за стол, и, когда он наконец исчез, Валентин торжествующе спросил: ну, что ты скажешь? Трактир как трактир, буркнул я в ответ. Он был готов к чему-то подобному, потому что тут же, запрокинув голову, театрально расхохотался; немного погодя: здесь, сынок, лучшая в Бухаресте кухня; с горделивой улыбкой: и самая дорогая. Это же Гельвеция! И правда, на карточке меню золотыми псевдоготическими литерами значилось: Гельвеция. Я промолчал, прекрасно понимая, что ему хочется услышать от меня ахи и охи, и решил, что закажу себе мамалыгу с брынзой — пусть позлится, — но какого черта ему вообще от меня нужно: ошеломить? помириться с Карлой-Шарлотой? выведать — неизвестно зачем — подробности ее жизни? Может быть, ему просто захотелось побыть в роли отца и набить себе цену таким образом — мама в жизни не водила меня по ресторанам, но я, со своей стороны, не собирался идти у него на поводу.

Я взглянул исподтишка: очаровательный Валентин с глубочайшим вниманием изучал меню. Что же ему все-таки надо? Я перебирал в уме все возможные догадки. Но ничего из того, что я предполагал, не произошло. Правда, я вообще мало что тогда о нем знал, и, говоря откровенно, его личность меня не интересовала. Дядья, у которых я рос — сначала у одного, потом у другого, — не позволяли себе обсуждать его со мной или в моем присутствии, а от Карлы-Шарлоты я только и слышал, что: э-тот баб-ник или: у не-го мно-го э-нер-гии, но он рас-тра-чи-вает ее на жен-щин. Однако кое-что мне удалось узнать. Валентин был из семьи, как говорится, середка на половинку, то есть имел самое что ни на есть неудачное происхождение; это значило, что его родители были людьми достаточно состоятельными, чтобы в своем городке на берегу Дуная слыть зажиточными, сходить за именитых — такое оставляет плохой отпечаток на всю жизнь — и при этом настолько малоимущими и незначительными, чтобы, потерявшись в большом городе, приобрести репутацию сирых и убогих. К тому же господь наградил их целым выводком безобразных, тупых, нерадивых и чванливых дочерей, и все пошло прахом, в результате брат остался только при университетском дипломе, с которым было не очень-то понятно как и поступить: тогда, после войны — само собой разумеется, той, другой — адвокатов было хоть пруд пруди.

Его неустроенная юность, с ее надеждами и лишениями, была довольно типичной, многими владели тогда смелые мечты: неугомонные, самоуверенные молодые люди стремились наверх, туда, где власть и слава. И вот Валентин — секретарь одного крупного адвоката, хлопочет, добиваясь каких-то разрешений и собирая какие-то документы; вот он листает книги в поисках подходящей цитаты для маэстро, вот, позже, с блеском и страстью самостоятельно ведет дело за делом; Вали пишет дерзкие статьи, яркие и темпераментные — кое-что в этих статьях вызвало интерес, некоторым из этих молодых людей тоже иногда выпадало счастье привлечь к себе внимание, пусть скептическое, но довольно пристальное, людей, которые преуспели в жизни, однако не столь давно, чтобы заплыть жиром и потерять нужные рефлексы; однако важно было не только привлечь к себе внимание на этом пиру успеха, но и удержать его как можно дольше, что Валентину не удавалось, по крайней мере до тех пор, пока не началась его связь с Карлой-Шарлотой. Успехи были по преимуществу эфемерны, и без того шаткое положение Валентина усугублялось тем, что у него был сангвинический темперамент, неровный и сложный характер (иногда ему приходилось делать немалые усилия, чтобы доказать, на что он способен, иногда, вдруг, это получалось само собой) и, главное, у него был несомненный талант разбазаривать время, деньги и душевные силы.

Если молодые люди, рожденные в нищете и добравшиеся до подступов к успеху, прекрасно знали цену пути наверх, каждой его ступеньки, куда они вползали на брюхе, умели копить тяжело доставшиеся медяки и минуты, отношения и чувства, то стоило Вали, как и всем, кто был избалован в детстве, кого в молодости обуревало слишком много идей, стоило ему создать себе какое-никакое положение, как он тут же его терял. Похоже, что Карла-Шарлота положила немало труда на то, чтобы его стабилизовать, создать ему благоприятное окружение, в котором ценились бы остроумие и интеллект, выгодно подать его; она это обставляла очень тонко и умело, с целью, как любили тогда говорить, сделать ему положение; в какой-то мере ей это, можно сказать, удалось, хотя многие поговаривали, что изворотливости она, во многом, научилась именно у Вали, чье искусство было врожденным и неисчерпаемым, Карла-Шарлота лишь ловко заимствовала сей полезный дар и, как гласила молва, преобразовала в мощную двигательную силу; говорили даже, что они хорошо распределили между собой роли и действовали сообща даже тогда, когда ссорились или расходились: во всяком случае, забегая вперед, я хочу отметить, что он никогда не пытался защищаться, более того, даже предварял ее жалобы на то, что безволен и изнежен, что по прихоти или из желания эпатировать может пустить под откос завидное положение, ради красного словца испортить отношения с влиятельным приятелем и что любимое его