Повести современных писателей Румынии - Ремус Лука

мир», хотя и «сотворенные для дел земных, не для бессмертия пустого», однако же «трубящие в нетленной славы рог»; ему казались уморительными эти и подобные им дурацкие эпитеты, мутным потоком захлестнувшие очумевших железногвардейцев. Валентин не раз получал грозные уведомления о том, что «приговорен к смертной казни» и весело комментировал их с приятелями. Но когда по прихоти истории эти фигляры стали вершить судьбу народа и люди начали погибать уже не только на поле брани, но и от руки убийцы, «циркулярные вердикты» ни у кого больше не вызывали смеха, и однажды, в начале зимы, нежданно-негаданно в квартире Карлы-Шарлоты объявился Валентин, ироничный, благодушный, непринужденный, и, в свойственной ему ленивой манере, попросил у мамы… убежища — всего на несколько дней, «блажь ведь быстро проходит, важно не попадаться им под руку». Знаешь, дорога-ая, объяснял он, развалясь на диване, они такие кретины, что ведь и убить могут. Надо же отколоть такую бездарную штуку, улыбнулся он, превратить меня в мученика. Право, это никогда не было моим призванием, нет, ей-богу, они совершенно лишены вкуса, у них нет никакого чувства юмора. Карла-Шарлота сидела, прямая и неподвижная, на своем стуле с высокой спинкой: Ва-лен-тин, ес-ли у те-бя хо-ле-ра, не по-се-щай дом-ма дру-гих лю-дей, — и она его выпроводила, в полном соответствии с требованиями гигиены.

Я был встревожен, помочь ничем не мог, но мне не приходило в голову, что, при всем своем безумии, они способны кого-то убить за вполне невинные шутки, к тому же у них были враги посерьезнее. Вали вернулся домой. Может быть, кто-то его бы и приютил, а может, и нет, все были перепуганы насмерть, может быть, ему только казалось, что он в опасности, или у него начался очередной приступ меланхолии, кто знает — так или иначе он вернулся восвояси. Он жил тогда на улице Ласкэра Катарджиу в большом доме, квартира находилась на втором этаже. «Посланцы закаленные судьбы великой» явились ночью, при своих неизменных револьверах. Вали вскочил с кровати и как был, в одной пижаме, выскочил в окно на задний двор, что-то вроде глухого каменного колодца, единственная калитка оказалась на замке, и он умер под градом пуль. Валентин не был создан для такой смерти — она абсолютно не вязалась с его натурой. Зато была очень характерной для своего времени, которое накладывало отпечаток на судьбу, можно сказать, каждого; вполне возможно, — убийцы знали, что делали, когда стреляли по разуму, ищущему быть свободным, по мысли, изреченной слишком остро и вольно. Они хотели, чтоб было молчание. Но разве под силу страху убить иронию?

Еще тогда, когда провалилась моя первая попытка познакомиться с Вали, я отправился к одной из его сестер, самой серьезной, устроенной лучше других, — она была женой бухгалтера — которая все никак не могла забыть, хотя протекло столько лет, что они тоже были не из последних и «отец приезжал за нами на вокзал в кабриолете». Худая, костлявая, высохшая в своем нелепом тщеславии, с манией чистоты, она была в остальном вполне добропорядочной и благопристойной. Никогда ни на что не жаловалась, воображала, что ей живется хорошо, хвасталась по каждому поводу, любую мелочь воспринимала как необыкновенную удачу, все, что с ней случалось, всегда было к лучшему; я вполне мог бы поверить, что она удовлетворена своей жизнью, если бы не одно обстоятельство — она никогда не выходила в город, не бывала даже в соседней бакалее, все покупал «супруг», она сидела как в монастыре, и это наводило меня на размышления. Ничего общего с Вали. Да и узнал я о нем только то, что в детстве он был умницей, а теперь им может гордиться страна. Она ни о ком не отзывалась дурно, и даже о моей маме, которую терпеть не могла, сдержанно говорила: она существо гораздо более холодное, и только. Практически, никаких отношений друг с другом они не поддерживали. Тетушка виделась только с теми, кто, очень редко, приезжал из ее родного городка, и за три десятилетия, что она провела в столице, других друзей или знакомых не завела, хотя ее муж был человеком веселым, открытым и гостеприимным.

В тот день, о котором я уже упоминал, когда к вечеру мне предстояла важная встреча, я пошел в обеденное время к ней, к моей родной тете, Мариоаре, чтобы не дай бог не привести за собой из дома нежелательный «хвост»; а так как утром на улице Колумбе за мной увязался шпик, из-под носа у которого я упорхнул на случайно подвернувшемся такси, я рассудил, что будет разумным, если я и ночь проведу не дома у мамы; я опасался, как бы им не пришло в голову искать меня именно в эту ночь, что было бы особенно некстати; я предполагал, что новый связной даст мне, как это обычно бывало, какой-нибудь материал, с которым я должен буду ознакомиться или его распространить. Я сказал тете, что хотел бы переночевать у нее, — меня пригласили на вечеринку, мама же, сами знаете, этого не любит; она согласилась сдержанно, в своей обычной манере и, когда я уходил, дала мне ключ. Она и раньше питала ко мне известное уважение, потому, говорила она, что я ношу их имя, а особенно теперь, после смерти брата. Место мне не нравилось: несколько многоэтажных домов, поставленных впритык друг к другу и расположенных вглубь, под углом к улице, на которую выходила глухая стена; между домами и стеной — узенькая мощеная дорожка; из этого тупика на улицу вели только одни ворота. Но выбирать не приходилось, к тому же, возвращаясь сюда после встречи, я сменил несколько трамваев самых разных маршрутов, прыгая на ходу, так что сам Фантомас не определил бы, в каком направлении я скрылся, да и не заподозрил бы, что я спрятался у этой женщины, не имеющей никаких контактов с внешним миром. Если последующей ночью никто не станет меня искать у Карлы-Шарлоты, это значит, что все в порядке, я могу спокойно идти домой и там ждать ответа. Я собирался утром позвонить Карле-Шарлоте в расчете на то, что она, как женщина ловкая, сумеет дать мне понять, если что-нибудь неблагополучно. Вероятно, такое решение было все-таки опрометчивым, новый связной настоятельно советовал мне не рисковать и побыть день-другой у моей никому не известной тети. Я ему ответил, плохо вы себе представляете Карлу-Шарлоту, о том, что я пропал, она способна сообщить в газету и дать им не просто текст, а еще и фото.

В квартире было три комнаты, та, в которую меня поместили,