Повести современных писателей Румынии - Ремус Лука

По слабости характера он был добр, по слабости же причинял зло, и это зло приводило его в отчаянье, а он не выносил отчаяния. Мне бы хотелось написать о нем поподробнее, рассказать кое-что хотя бы из наших встреч и бесед, на каждую из которых он являлся другим, новым, играл роль другого персонажа, но я должен спешить, у меня нет времени, мне столько надо еще сказать, а о событиях, характерных для нашего времени, я ничего еще не написал, хотя одна из его особенностей состоит как раз в том, что оно, время, окрасило все, даже те области жизни, существование тех людей, которые хотели только одного — остаться в стороне от событий, на обочине истории, спокойно и не без выгоды плыть по течению или даже погрузиться в сумеречную, сонную бедность.

В наших отношениях с Вали, и на этом я заканчиваю данную тему, мы как бы поменялись местами, почти сразу, с первых же встреч: я был человеком зрелым, ответственным, принимал все всерьез, осуждал его за странную мешанину из поэзии и игры, которую считал просто легкомысленной, пытался понудить заняться настоящим делом и, незаметно для себя — но не для него, — перенял роль Карлы-Шарлоты. Под впечатлением его рассказов я сделал конструктивное предложение: почему ты все это не напишешь, так обидно, ты ведь знал множество людей, написал бы мемуары. Он просиял и, устремив вдаль гордый взор, воскликнул: напишу мемуары… как королева Мария! Деловито: я знаю одного студента, который подыхает с голоду, дам ему несколько сотен и засажу писать мои воспоминания. Торжественно: посвящу «моей маме». Это всегда производит хорошее впечатление.

В роли отца, наоборот, любил порисоваться, произвести благоприятное впечатление, вел себя тогда со мной как экзальтированный подросток, то есть так, как, учитывая возраст и характер отношений, должен был бы вести себя я; он подталкивал меня к тому, чтобы быть с ним по-отечески снисходительным и требовательным, его это забавляло и искренне нравилось. Ему хотелось во что бы то ни стало оставаться подростком. Но одному я все-таки у него научился — поскольку все остальное, то есть умение просто радоваться жизни как таковой, было мне чуждо, — я научился понимать, что большинство тех, кого я знал и без разбора причислял к идиотам, невеждам и негодяям, были когда-то, в молодости, людьми идейными, пеклись о благе народном, тянулись к духовным и интеллектуальным ценностям, но интегрированные бездушным механизмом власти, попав в железные сцепления, именуемые полезными связями, стали жесткими и циничными; заодно я понял, что и все особенности Вали нельзя списывать только на его избалованность, что его манера себя вести являлась своеобразной самозащитой, формой протеста против необходимости стать жестоким и циничным, таким же, как остальные, отказаться от права на юмор, фантазию, размышления. Если взять каждого в отдельности, внушал Вали, то окажется, он жалеет о том, что загубил в себе способность легко и свободно думать, переживает, что дела в стране идут все хуже и хуже, возмущается, что ничего не делается, нет никого, кто бы… Воздев руки к небесам: Кто-то, — вот оно, вот что нас губит, все ждут Кого-то… Этот механизм, говорил он, перемалывает тех, кто не пожелал или не сумел приспособиться, при такой системе извращается любое доброе намерение.

Чем привлек Карлу-Шарлоту очаровательный Валентин, догадаться, в общем-то, нетрудно, она чуяла в нем многообразные таланты, считала его, что называется, перспективным, но, на ее беду, он оказался норовистым и упрямым, а его лень намного превышала ее энергию. Господин Мюллер, весело рассказывал он очередную байку, воскресным днем отправился с рюкзаком и семейством в горы, где набрел на лужайку, по которой протекал ручеек: он был в восторге от красот природы и, когда вернулся домой, решил поставить там, на лужайке, мельницу, нельзя же допустить, чтобы ручеек тек так себе, просто, без дела. Он сказал это в связи с чем-то другим, но притча как нельзя более соответствовала чувствам, какие мама питала именно к нему. Ну, а Валентин? Что он, как говорится, нашел в этой холодной, жесткой, чересчур трезвой женщине, ведь даже тончайшему мастерству светскости обучил ее он, а не она его, вернее, он открыл ей, какую выгоду лично она могла бы извлечь из этих светских отношений. Трудно сказать, и, как я уже не раз объяснял, Вали не облегчил мне эту задачу. Вероятно, порой его неудержимо тянуло к миру роскоши и наслаждений, без которого он не мог обойтись, он отдавал себе отчет в том, как ему не хватает то терпения, то настойчивости, понимал, что, находясь рядом с ней, он бы прекрасно вписался в картину жизни класса, к которому тяготел и к которому в значительной мере принадлежал; альтернативой для него было деклассироваться, слиться с богемой; он сознавал, что она, Карла-Шарлота, олицетворяла собой равновесие, стабильность, которых ему так недоставало; вот почему уходы от нее, возвращения и снова уходы совпадали по времени с отталкиванием, притяжением, с новым отталкиванием, которые он попеременно испытывал на себе со стороны высшего света, где царило богатство и власть, это были «перебои души», диаграмма, отражавшая его взаимоотношения с кастой, которая его привлекала, но неизменным членом которой он состоять не хотел, альтернатива, конечно, ложная, но другой он не видел.

Какое-то время спустя младший из моих дядей, Штефан, сказал мне: Вали, впрочем, был далеко не таким отчаянным ловеласом, как считалось и как сам он любил изображать, у него бывали моменты, дни… ну, скажем, неудовлетворенности, что ли, черной меланхолии, когда он убегал, прятался, никого не хотел видеть… По возвращении, чтобы не объяснять истинные причины своего отсутствия, — его бы все равно никто не понял, — он рассказывал выдуманную любовную историю, это понимали все. И мне припомнился первый визит к Валентину, когда я застал его постаревшим, опустившимся, разочарованным и он старался выпроводить меня как можно быстрее (хотя и тогда не удержался от того, чтобы не попаясничать), и я мысленно сравнил эту картину с тем, что мне доводилось видеть дома, когда Карла-Шарлота на целые дни запиралась в своей пирамиде: людям трудно выносить собственные роли.

Валентин презирал глупость, охотно над нею посмеивался; делал это тонко, с оттенком своеобразного удивления, и среди коллег адвокатов, журналистов, а то и просто в кафе до упаду смеялся: ох, уж эти легионеры, эти «посланцы закаленные судьбы великой», «хранители огня святой отчизны», «рожденные из пламени и крови», «благословенные землей самою», «твердыня нерушимая, испытанная в дни невзгод», «стальные ястребы в навек покорном небе», «первопроходцы, открывающие