Повести современных писателей Румынии - Ремус Лука

отправился к нему не столько для того, чтобы узнать поближе его обольстительную, двойственную личность, сколько с целью попытаться увидеть свою мать глазами другого мужчины, в иной ипостаси, мне самому недоступной. Я говорил себе, что люди на самом деле совсем не такие простые и понятные, как кажутся, мне хотелось найти в ее прошлом что-то, что причинило ей острую боль, жестоко травмировало и теперь помогло бы мне ее понять, возможно, даже полюбить. Ведь все-таки ей удалось — и это факт — сделать из меня, пусть не то, что она хотела, но и не то, чем бы я стал, если бы рос и воспитывался по-другому. Если бы, если бы… Карла-Шарлота, несомненно, не намеревалась превратить меня в революционера, ясное дело, она вообще принимала дейст-ви-тель-ность как она есть — старалась, как и остальные ее друзья, при-спо-со-бить-ся; вот только ее безапелляционная властность, холодная, твердая и педантичная, породила, а вернее, усилила во мне реакцию самозащиты, которая, в другом историческом контексте, возможно, и не привела бы к столь серьезным последствиям. А может, и привела бы. Мне не нужен был никакой отец, никто не был бы более властным, чем она — и уж, во всяком случае, не Вали, — никто не смог бы перещеголять ее в суровости, быть более правдоподобным олицетворением идеи институциализированной силы, более похожим на крейсер, пикирующий бомбардировщик или тайную полицию. Когда однажды — мне было четырнадцать — я ее в чем-то серьезном ослушался, она швырнула в меня, не теряя всегдашней ледяной надменности, тяжелыми садовыми ножницами, и они врезались в стену у самой моей головы, — если бы я не отскочил, они убили бы меня или, по крайней мере, искалечили. М-да.

Очаровательный Валентин. Я имел о нем самое смутное представление: высокий, изящный, веселый, обаятельный человек, которого я видел только мельком и который полностью меня игнорировал, я не должен был даже попадаться ему на глаза, это его раздражало, он дал мне свое имя, иногда приносил игрушки, но вручал мне их не он, а только Карла-Шарлота, предваряя подарок столь суровой проповедью, что у меня пропадало все удовольствие, и, вместо того чтобы играть, я их тут же ломал. Он давно покинул салон Карлы-Шарлоты, нисколько не заботясь о моей судьбе, собирался продолжать в том же духе и дальше, пока однажды, будучи уже зрелым юношей, я не свалился ему на голову. Он жил на улице Казармы, круто сбегающей вниз, с одноэтажными и, редко, двухэтажными домами: старые потускневшие от времени, увитые плющом, они тонули в зелени разросшихся деревьев и были битком набиты квартирантами. Я поднялся по стертым ступенькам невысокой лесенки, скрипучую дверь открыла увядшая, плоская от непосильного труда, неряшливая женщина — засаленный халат, домашние туфли на босу ногу, голова замотана косынкой — ни о чем не спросила, никакого неудовольствия не проявила, жестом пригласила меня в просторную, полупустую комнату, где пахло пылью и жизненным крушением. На полу лежал старенький половик. Отсюда дверь вела в его комнату (вероятно, существовала еще одна, общая, скорее всего, спальня), которая выглядела несколько иначе: массивные книжные шкафы, маленький элегантный столик, несколько картин — подлинники — и множество других вещей и вещиц, создающих общее впечатление тесноты и загроможденности.

В низком кресле лицом к двери полулежал Валентин, и его облик произвел на меня оглушительное впечатление. Вытянутые ноги укутаны фиолетовым пледом, горло замотано кашне, на голове зеленый шерстяной колпак, явно ручной вязки, ничего подобного в продаже не увидишь; он читал газету, сдвинув очки по-стариковски на нос, небритый, с уже пробивающейся сединой. Женщина громко захлопнула за мной дверь, Вали опустил газету, посмотрел на меня поверх очков и, нисколько не удивившись, так, будто мы не виделись всего несколько дней, сказал слабым стонущим голосом: пришел посмотреть на своего старого родителя… мило, очень мило. Садись. Я поискал глазами стул, но ничего похожего не обнаружил. Тогда он кивнул мне на кипу газет, под которыми был погребен маленький, весьма ненадежный на вид стульчик. Я осторожно присел. Мне было трудно прийти в себя от удивления. Вместо обворожительного, уверенного в своих чарах мужчины передо мной был старый, помятый, больной человек, безропотно покорившийся немощи. Я не знал, забыл, сколько ему лет, в то время для меня все, что больше сорока, означало глубокую старость, после этого предела возраст никакого значения для меня уже не имел; меня поразил контраст между сохранившимся в моей памяти образом и нынешним обликом отца: уронив газету на плед, покрывавший больные ноги, с очками на кончике носа, он смотрел на меня поверх линз потухшим взором.

Я грешник, сын мой, произнес он тихим, замирающим голосом, словно прощался со мной перед смертью, да, да, я совершил великий грех, бросил тебя в колыбели, оставил несчастную Карлу-Шарлоту, бедная покинутая женщина, я скопище всех мыслимых пороков, нечестивец, который несет теперь заслуженную кару. Я жертва собственного распутства, и да наставит тебя на путь истинный мой печальный пример. Ступай, сын мой, и вознеси молитву за презренного грешника, который не заслуживает того, чтобы называться твоим отцом, — он судорожно закашлялся. В изнеможении закрыл глаза и трудно дышал. Повторяю, я был взволнован, но не настолько, чтобы забыть, что пришел сюда по делу. Поэтому упрямо выпалил, что в мои намерения не входило судить кого бы то ни было, что его поступки — это его личное дело, я же, прожив определенное время с матерью, имею о ней определенное представление, к сожалению, довольно одностороннее, и хотел бы знать, какой она предстает, представала в глазах мужчины, которого, по крайней мере вначале, любила; все остальное, то есть что он мой отец, что я ношу его имя, имеет для меня второстепенное значение. Услышав эти слова, полные мальчишеского запала, Вали приоткрыл глаза, бросив на меня короткий, холодный, недоверчивый взгляд, который я про себя отметил, не теряя при этом первоначального настроя. Я был весь сосредоточен на своей идее, и Валентин меня мало интересовал, он совершенно не был для меня новым Версиловым[19], я не старался понять его загадочную натуру, даже не думал, есть ли в нем что-нибудь загадочное. Я ему сказал с самоуверенной прямотой ранней молодости: что до нас двоих, то каждый идет своей дорогой.

Именно потому, что на тему о вновь обретенном отце написано более чем достаточно, я хотел бы еще раз подчеркнуть: я не был, по крайней мере тогда, хоть сколько-нибудь заинтересован в том, чтобы открыть его для себя, познакомиться с тем, что составляло его подлинную сущность, и, еще того меньше, обрести в качестве отца, меня