Повести современных писателей Румынии - Ремус Лука

где меня оставили, три самых обычных рабочих стола, пишущая машинка, пепельница с окурками; за окном звон трамваев — смотреть я туда не стал, пустое занятие, ну что смотреть… Охранник куда-то вышел, появилась бабка с метлой, непрерывно ворча, она подмела помещение, протерла паркет тряпкой, макая ее в ведро с черной от грязи водой, выбросила в то же ведро окурки и скрылась; потом возникла девица с ярко накрашенными губами, в зеленом свитере, с большим обвислым бюстом, прошлась по клавишам машинки, сладко зевнула, позвонила какой-то Мими — а что делала ты? — на меня даже не взглянула, словно меня там и не было; после нее ввалилось сразу несколько человек, сильно потрепанной внешности, с землистым цветом лица, явно невыспавшиеся, в зубах сигареты; они говорили о бегах, венерических болезнях, об авансе в счет жалованья, лениво пережевывали и выплевывали слова, словно семечки, меня они тоже не видели, ничтожные заплечных дел мастера, потом вернулся мой ангел-охранитель — прибыл господин Шеф.

Меня ввели к нему в кабинет: светлый деревянный стол, темный шаткий стул; ему лет сорок с небольшим, но он грузный, одутловатый, под глазами круги, вид совершенно заспанный. Шеф потребовал кофе, зевнул, закурил сигарету и начал ломать комедию, ничего неожиданного, это проделывали со всеми: я молод, из хорошей семьи, неутешная мать, загубленная карьера, свойственный молодежи идеализм (в молодости он сам был демократом, даже симпатизировал социалистам, но жизнь есть жизнь…), — новый зевок, — а бессовестные люди пользуются нашим идеализмом и… — словом, полный набор. Дела мои плохи, очень плохи, но, может быть, ему удастся меня спасти… Натуральный обмен, совершенно элементарный: я им называю имена вожаков, меня оставляют в покое, значит, так, имена вожаков и… всех остальных. Ему было скучно, одолевала зевота, он вызвал машинистку, наорал на нее: и это называется кофе, пусть принесет нормальный. В преисподней дьяволы скучают, черти зевают. Он говорил вяло, понимая всю бесполезность этой методы, перейдя к сути, задал несколько вопросов, рявкнул, снова умилился, до чего же я молод, грубо выругался; эта часть шла откровенно для проформы, но что поделаешь, жертва долга, он благополучно справился и с этим, я спокойно молчал; потом он на меня набросился — я его еще попомню, я человеческого языка не понимаю, он-то хотел со мной побеседовать просто так, как интеллигент с интеллигентом, но теперь вынужден отдать в руки полицейских, жаль — еще зевок — они иногда излишне грубы.

Я был спокоен, он томился от скуки. Потом меня вытолкали, провели через несколько комнат — обыкновенные рабочие помещения — и оставили в одной из них, довольно темной, а охранник вернулся к Тафлару за указаниями. Я опустился в кресло. Мне было известно, в канцеляриях не бьют. Помещение, где я ждал, было темное, без окон, не было, по-моему, и стола, только два кресла, пахло пылью, жаркой духотой, затхлостью. Итак, вот какое оно, это здание, в нем комнаты, машинистки, подмастерья страха, пыток и преступлений. Однажды я уже проходил процедуру ареста, сценарий мне был известен, я знал, что сцены знакомства, беседы «по душам» — психологически примитивны и относиться к ним серьезно не надо; им тоже все это надоело, свою роль они играли формально, в общем, садясь в кресло, я был спокоен.

Но вдруг, совершенно неожиданно, меня страшно зазнобило, задрожали ноги, застучали зубы, да так громко… Я сжал челюсти, попытался овладеть ногами и руками, безуспешно, по телу бежал электрический ток, так что я вибрировал, словно включенный в сеть. Меня поразило это острое, новое ощущение: оно меня застигло врасплох, хотя совершенно не носило психологического характера, я не испытывал страха, реакция была чисто физиологическая, электрическая, что ли, я боялся, как бы не появился конвоир и не увидел, в каком я состоянии, — единственное, чего я действительно боялся; усилием воли я попытался унять дрожь, но меня продолжало колотить по-прежнему, как вдруг прибыл мой ангел-охранитель в своем потрепанном одеянии, черных солнечных очках, с прилипшим к губе жеваным окурком и апатично процедил: ну ты, давай.

Я поднялся на ноги и мгновение так постоял, потом шагнул: дрожь прошла. Все прошло так же внезапно, как началось. Я проследовал вдоль рабочих столов, по ничем не примечательным мирным и мерзким учрежденческим комнатам, спустился по лестнице, предполагая, что меня ведут в подвал и, значит, «началось», и все-таки был спокоен, собран: я ведь знал, почему нахожусь здесь; ангел вывел меня на улицу, по тротуару шла женщина, она возвращалась с рынка и была тяжело нагружена; толстая, ко всему безразличная, она нас не заметила, у нее были свои заботы, вероятно, она даже не знала, что это за желтое здание, во всяком случае, это ее не интересовало; я влез в машину с охранявшим меня типом, а на одной из улиц, у светофора, машина остановилась — и я увидел ее, девушку, с которой расстался у Раду-Водэ, девушку, от которой отрекся, как отрекся от всего на свете, она смотрела на меня пристально, напряженно; машина тронулась, должно быть, произошла какая-то ошибка; меня вернули на «перевалочную базу» и только через двое суток снова повезли на допрос, ехали через центр, днем, прохожих было много, но я ни на кого не смотрел, как-никак я был по другую сторону, в другой зоне, смотреть не было смысла, уже не было.

Больше я не думал о причинах страха, охватившего меня, когда я сидел в кресле, не вспоминал, как у меня тогда дрожали колени, стучали зубы; и времени на это не было, я завертелся во множестве дел, да и такого рода приступы больше не повторялись, вплоть до сегодняшнего утра, хотя на этот раз, похоже, было иначе. Анализировать-то, собственно, нечего, скорее всего это физиологические процессы, науке, вероятно, хорошо известные, я стараюсь по мере сил быть вам полезным, доктор, не знаю, насколько успешно. Почему оба раза это со мной случалось без видимой причины, не тогда, когда бывали реальные обстоятельства, прямой повод: должно быть, в часы, когда меня пытали, я был полон ярости, имел перед собой конкретных носителей зла — безымянных, конечно, но очень определенных, — тогда как в данном случае, теперь, на кого мне сердиться, на эту стену? Нет, в своих рассуждениях я честен и точен, все это время я действительно не боялся, был стойким, упорным и яростным, вот и все, я понимал, что спасенья нет, запретил себе всякую надежду, всякое сожаление, так я разумно приспособился к ситуации, и мне не было страшно, хотя — и это важно — один раз я побывал в их «лаборатории». Вы мне сказали, доктор, что все