Повести современных писателей Румынии - Ремус Лука

по этой причине, стремился познакомиться с Валентином, чтобы понять, какой она виделась мужчине, с которым прожила столько лет и которого любила, по крайней мере вначале; позже она потеряла способность к каким бы то ни было чувствам, к кому или чему бы то ни было, кроме, естественно, одержимой страсти к успеху, и заботы о сохранении собственной внешней видимости.

Страх. Внезапно. Пылающий лоб в испарине, я весь взмок, на носу и щеках капли пота. Руки холодные, влажные. Вытираю лицо платком, еще и еще раз, тщетно, пот заливает глаза, течет в рот, руки сырые, липкие. Внезапный? Так бывает, когда мощная река давит на плотину, вода все выше, выше, она давит, пока под ее напором не разверзнется сначала незаметная трещинка в бетоне, и река не снесет плотину, не хлынет со стремительной долгосдерживаемой силой, не затопит все вокруг. Рассуждая о чем попало, я заглушал свой страх, обходил стороной все, что могло его пробудить, я себе говорил: еще успеешь, а тем временем он рос, давил на плотину, и я чувствовал его неослабный напор, но бодрился, становился все храбрее, пока вдруг… Мозг пульсирует, он бьется судорожно, как загнанное сердце, в ушах шумит красная стремительная река, клокочет возмущенная кровь, в висках бьют барабаны, желудок стиснут в кулак, как для решительного отпора, категорического «нет»; а в северной части желудка, наверху, там, где солнечное сплетение, под ложечкой, гудит мотор, гудит, посылая ток в руки, в икры ног, гоня по всему телу, шлет отчаянные, упорные, нечеловеческие сигналы «нет! нет!».

Охваченный ужасом, я пишу о своем ужасе, пишу торопливо, задыхаясь, весь в поту, мои попытки его унять безуспешны, ведь сильный страх не сотрешь платком, как пот, ужас — это когда давит в висках, желудок сводит в кулак, под ложечкой лихорадочно стучит мотор, который шлет импульсы, похожие на молнии: у меня подпрыгивает нога, дергается рука; ужас — это отказ, крик, леденящий вопль самой физиологии человека. Меня учили, что эмоции, подвергнутые анализу, тускнеют, тают, рассеиваются; я зажат в самом себе, оглох, не могу слова вымолвить, но пишу, чтобы рассеять страх, которому дела нет до моей писанины и который невозможно переложить на слова. Странно, моего рассудка страх не коснулся, рассудок спокойно увещевает страх, но тот ему не внемлет, он глух, он недосягаем для слов, а мое тело свела судорога, и ему бессильна помочь мысль: да, дорогой, мы умрем, мы исчезнем с лица земли, но через это пройдут все, понимаешь, все, и рано или поздно — мы все равно оказались бы у той же стены, на пороге все того же небытия, поэтому важно одно — принять неотвратимое с подобающим достоинством, зная, во имя чего…

Не бойся пытки, боль — позади, теперь все будет быстро и безболезненно, три пули в затылок — ты даже не почувствуешь. Я цитирую ему, этому скорчившемуся от страха телу, изречения философов, стихи поэтов, но нет, оно не слышит; я даже не вою, у меня нет желания бежать, молить о пощаде, кататься по полу, все чувства молчат, я жалкий, потный, желудок мучительно сдавлен, под ложечкой гудит мотор, шумит в ушах красная река, это тамтамы каннибалов зовут на ритуальную пляску смерти, мозг затоплен кровью; я то и дело испытываю потребность помочиться, по пути к параше меня качает, думаю, идти я бы не смог — чисто физиологические процессы, конечно, ничего интересного, доктор, зря надеялись, ничего особенного, смертельно напуганное животное, вот и все, страх нивелирует, перед страхом все равны, анализ бессилен, страх неуязвим, он не слышит, не видит, его даже нельзя переложить на слова, что-то ускользает, это что-то — сам страх, и все-таки его волны не накрыли меня с головой, с трудом выгребаю, цепляюсь за мысли, слова, какая-то часть моего «я» сохранилась, во вне, на поверхности, сохранилась и наблюдает, описывает, не тонет, не дает себя затопить страху, крови и поту.

Может быть, самое ужасное — когда ты напуган или когда тебя пытают — ощущение, что этому не будет конца, откуда ему взяться?! Ощущение крепнет, растет само по себе, хотя ты чувствуешь, что достиг предела, что больше нельзя, невозможно, но оно продолжает расти. Не боль, как таковая, невыносима, а мысль о том, что она будет длиться вечно, бесконечная боль, безграничный страх, порожденный нашей физиологией архетип ада. Одно только, что организм не вечен.

Внезапный приступ, страх, хочу заглянуть ему в глаза, тянусь к стене, не мигая таращусь на ее детали, вижу — меня толкают к ней, ставят на колени, вокруг — отвратительные типы, вот один достает револьвер, слышу — он стреляет, смотрю, как я падаю; делаю усилие, чтобы вновь мысленно прокрутить эту сцену, слишком долго я уклонялся, пускаю ее в замедленном темпе, но, похоже, очная ставка впечатления на мой страх не произвела, ее как бы и не было, я не боюсь чего-то конкретного, этого в частности, я боюсь просто так, — конечно, это выражение не полностью передает мое душевное состояние, но никакое другое на ум не приходит, — я гонюсь за своим страхом, преследую его, сердце колотится сильно, слишком сильно, нечем дышать, жмет в груди, справа, словно когтистая лапа (да, но сердце же не справа…), задыхаюсь, в мозгу стучит, сердце сжимают когти, справа, от обезумевшего чревного сплетения, из-под ложечки, бьет током, расходятся волны страха, я покрыт испариной, ловлю воздух пересохшим ртом, теперь хлынула пена, словно я наелся мыла, твержу одно: не теряй достоинства, стыдно, не теряй достоинства.

Сколько можно? Боль не бывает вечной, страх — да. Вечность, до краев полная страхом. И все-таки я откладываю тетрадь, вытягиваюсь на койке, стараюсь дышать глубоко и ровно; сначала я вообще не мог вдохнуть, легкие тоже сжались, сморщились, но я заставил себя, я сказал своему страху «нет». Я отказываюсь бояться. Вы раздели меня, повалили и голому, связанному плевали и мочились в лицо, исполосовали бритвой икры ног и посыпали солью порезы, тушили сигареты о грудь и бедра, обрекли на смерть и, конечно, расстреляете, это вам по силам, но одолеть, запугать меня вы бессильны. Я был в ярости. И, споря с Библией, сказал себе: солнце да зайдет во гневе нашем[17]. Но страх не проходил. Тогда я беззвучно прокричал: «нет!» И через некоторое время страх потускнел, рассеялся, как туман. Не выстоял против ярости. Откуда все-таки этот приступ, такой внезапный?

Один раз так уже было, вскоре после ареста. Меня подняли чуть свет, увезли на машине за площадь Росетти, доставили в массивное желтое трехэтажное здание. Коридор, темная лестница, комната… В той,